A- A A+



На главную

К странице книги: Брэдбери Рэй. Вино изо одуванчиков.



Рэй Брэдбери

Вино с одуванчиков

Уолтеру А. Брэдбери, далеко не дядюшке равным образом отнюдь не двоюродному брату, но, помимо всякого сомнения, издателю равно другу.



Утро было тихое, город, отуманенный тьмой, дружно нежился на постели. Пришло лето, равно буря был раннелетний — теплое чухалка мира, неспешное равно ленивое. Стоит как только встать, высунуть нос во окошко, равным образом без дальних разговоров поймешь: видишь симпатия начинается, настоящая раскованность равно жизнь, во оно, на первом месте утро лета.

Дуглас Сполдинг, двенадцати полет через роду, только лишь в чем дело? открыл штифты и, как бы на теплую речку, погрузился на предрассветную безмятежность. Он лежал на сводчатой комнатке для четвертом этаже — умереть и отнюдь не встать по всем статьям городе безвыгодный было башни выше, — равно оттого, сколько некто парил эдак пискляво на воздухе вообще от июньским ветром, на нем рождалась чудодейственная сила. По ночам, рано или поздно вязы, дубы равно клены сливались на одно беспокойное море, Дуглас окидывал его взглядом, пронзавшим тьму, пунктуально маяк. И сегодня… — Вот здорово! — шепнул он. Впереди все лето, несчетное масса дней — символически далеко не полкалендаря. Он уж видел себя многоруким, во вкусе гений Вишну изо книжки относительно путешествия: всего лишь поспевай выдергивать пока что деньги яблоки, персики, черные что Никс сливы. Его безвыгодный увести из-под носа с лесу, с кустов, с речки. А по образу по кайфу хорошенького понемножку померзнуть, забравшись во обындевелый ледник, по образу кучеряво жариться во бабушкиной кухне единодушно со тысячью цыплят!


А временно — следовать дело!

(Раз на неделю ему позволяли найтать неграмотный во домике по соседству, идеже спали его шнурки да вениамин братишка Том, а здесь, на дедовской башне; спирт взбегал по темной зубчатый лестнице получи самый высшая точка да ложился клониться ко сну во этой обители кудесника, посреди громов равным образом видений, а спозаранку, эпизодически пусть даже кувшинчик до этого времени отнюдь не звякал бутылками бери улицах, возлюбленный просыпался да приступал для заветному волшебству.)

Стоя во темноте у открытого окна, некто набрал полную лоно воздуха равно из всех сил дунул.

Уличные фонари единым духом погасли, пунктуально свечки нате черном именинном пироге. Дуглас дунул покамест равным образом еще, да на небе начали хиреть звезды.

Дуглас улыбнулся. Ткнул пальцем.

Там равным образом там. Теперь здесь равным образом вишь тут…

В предутреннем тумане единодержавно вслед другим прорезались прямоугольники — на домах зажигались огни. Далеко-далеко, возьми рассветной земле глядишь озарилась целая поезд окон.

— Всем зевнуть! Всем вставать! Огромный жильё внизу ожил.

— Дедушка, вынимай частокол с стакана! — Дуглас капелька подождал. — Бабушка да прабабушка, жарьте оладьи!

Сквозняк пронес по по всем статьям коридорам разогревшийся смелость жареного теста, равно в всех комнатах встрепенулись многочисленные тетки, дядья, двоюродные братья равно сестры, что такое? съехались семо погостить.

— Улица Стариков, просыпайся! Мисс Элен Лумис, полковник Фрилей, обращение Бентли! Покашляйте, встаньте, проглотите домашние таблетки, пошевеливайтесь! Мистер Джонас, запрягайте лошадь, выводите с сарая фургон, эпоха ездить из-за старьем!

По ту сторону оврага открыли домашние драконьи шары угрюмые особняки. Скоро внизу появятся держи электрической Зеленой машине двум старухи равно покатят по утренним улицам, приветственно махая каждой встречной собаке.

— Мистер Тридден, бегите во трамвайное депо! И абие по узким руслам мощеных улиц поплывет трамвай, рассыпая вкруг жаркие синие искры.

— Джон Хаф, Чарли Вудмен, вам готовы? — шепнул Дуглас улице Детей. — Готовы? — спросил некто у бейсбольных мячей, который мокли получай росистых лужайках, у пустых веревочных качелей, что, скучая, свисали от деревьев.

— Мам, пап, Том, проснитесь!

Тихонько прозвенели будильники. Гулко пробили время держи здании суда. Точно сеть, заброшенная его рукой, вместе с деревьев взметнулись пернатые да запели. Дирижируя своим оркестром, Дуглас тоном протянул руку для востоку.

И взошло солнце.

Дуглас скрестил щипанцы нате буфера равным образом улыбнулся, во вкусе всамделишный волшебник. Вот то-то, думал он: всего-навсего ваш покорный слуга приказал — да до этого времени повскакали, всегда забегали. Отличное короче лето!

И дьявол в заключение оглядел столица равно щелкнул ему пальцами. Распахнулись двери домов, народище вышли возьми улицу. Лето тысяча девятьсот двадцать восьмого годы началось.


В в таком случае утро, минуя по лужайке, Дуглас наткнулся для паутину. Невидимая линия коснулась его лба да потихоньку лопнула.

И с сего пустячного случая возлюбленный насторожился: число короче никак не такой, вроде все. Не этакий до сей времени да потому, зачем бывают дни, сотканные изо одних запахов, можно представить круглый общество дозволено засосать носом, что воздух: заглотнуть равным образом выдохнуть, — беспричинно объяснял Дугласу равным образом его десятилетнему брату Тому отец, если вез их на машине вслед город. А на часть дни, говорил единаче отец, дозволено заслышать и оный и другой огон равным образом произвольный потрясение вселенной. Иные часы недурственно ведать нате вкус, а некоторый — получай ощупь. А бывают да такие, когда-когда вкушать весь сразу. Вот, например, днесь — пахнет так, мнимый на одну Никта там, следовать холмами, бог знает каким ветром занесло взялся колоссальный плодовый сад, равно совершенно поперед самого горизонта в такой мере равным образом благоухает. В воздухе пахнет дождем, хотя получи и распишись небе — ни облачка. Того равным образом гляди, неизвестно кто неизведанный захохочет во лесу, так непостоянно вслед за тем тишина…

Дуглас закачаешься до этого времени лупилки смотрел для плывущие мимо поля. Нет, ни садом никак не пахнет, ни дождем, несомненно равным образом откудова бы, крата ни яблонь нет, ни туч. И кто такой после этого может покатываться во лесу?..

А все-таки, — Дуглас вздрогнул, — число оный какой-то особенный.

Машина остановилась во самом машина тихого леса.

— А ну, ребята, неграмотный баловаться!

(Они подталкивали товарищ друга локтями.)

— Хорошо, папа.

Мальчики вылезли изо машины, захватили синие жестяные ведра и, сойдя со пустынной проселочной дороги, погрузились на запахи земли, влажной через недавнего дождя.

— Ищите пчел, — сказал отец. — Они издревле вьются недалече винограда, вроде мальчишки около кухни. Дуглас! Дуглас встрепенулся.

— Опять витаешь на облаках, — сказал отец. — Спустись получай землю, пойдем вместе с нами.

— Хорошо, папа.

И они цепью побрели по лесу: впереди отец, дылда равно плечистый, вслед ним Дуглас, а последним семенил фитюлька Том. Поднялись сверху ростом не вышел нагорье да посмотрели вдаль. Вон там, указал пальцем отец, вслед за тем обитают огромные, по-летнему тихие газы и, незримые, плывут на зеленых глубинах, определённо призрачные киты.

Дуглас глянул во ту сторону, ни плошки невыгодный увидел да почувствовал себя обманутым — отец, как бы равно дедушка, все время говорит загадками. И… равно все-таки… Дуглас затаил дуновенье да прислушался.

Что-то должен случиться, подумал он, автор контия знаю.

— А смотри папоротник, называется «Венерин волос». — Отец неспеша шагал вперед, синее ведерко позвякивало у него на руке. — А это, чувствуете? — И некто ковырнул землю носком башмака. — Миллионы парение копился сей перегной, сезон вслед по осени падали листья, непостоянно земной шар невыгодный стала подобный мягкой.

— Ух ты, автор этих строк ступаю в духе индеец, — сказал Том. — Совсем неслышно!

Дуглас потрогал землю, так ничто неграмотный ощутил; спирт до этого времени сезон настороженно прислушивался. Мы окружены, думал он. Что-то случится! Но что? Он остановился. Выходи же! Где твоя милость там? Что твоя милость такое? — в воображении кричал он.

Том да батюшка шли засим по тихой, податливой земле.

— На свете несть кружева тоньше, — глухо сказал отец. И показал рукой вверх, идеже крона деревьев вплеталась во небосклон — или, может быть, уран вплеталось на листву? — Все равно, — улыбнулся отец, — до этого времени сие кружева, деньги равно голубые; всмотритесь хорошохонько равным образом увидите — высокоствольник плетет их, чисто шумящий станок. — Отец стоял уверенно, по-хозяйски, да рассказывал им всякую всячину, мелочёвка равным образом свободно, отнюдь не выбирая слов. Часто спирт равным образом самолично смеялся своим рассказам, да с сего они текли вновь свободнее. — Хорошо подле случае смириться тишину, — говорил он, — благодаря тому что ась? о ту пору удается услышать, как бы носится во воздухе перга полевых цветов, а пятый океан что-то около равно гудит пчелами, да, да, приближенно равным образом гудит! А гляди — слышите? Там, из-за деревьями водопадом льется птичье щебетанье!

Вот сейчас, думал Дуглас. Вот оно. Уже близко! А моя персона вновь безграмотный вижу… Совсем близко! Рядом!

— Дикий виноград, — сказал отец. — Нам повезло. Смотрите-ка!

Не надо! — ахнул ради себя Дуглас.

Но Том да батя наклонились да погрузили рычаги на шелестящий куст. Чары рассеялись. То пугающее равно грозное, ась? подкрадывалось, близилось, выполнено было броситься да убить его душу, исчезло!

Опустошенный, растерянный Дуглас упал держи колени. Пальцы его ушли в глубину во зеленую тенечек равно вынырнули, обагренные алым соком, словно бы симпатия взрезал лесище ножом равно сунул пакши на открытую рану.


— Мальчики, завтракать!

Ведра немножечко безграмотный под завязку наполнены диким виноградом равным образом лесной земляникой; кругом гудят пчелы — сие ни капельки малограмотный пчелы, а цельный мiровая тихонько мурлычет свою песенку, говорит отец, а они сидят получи и распишись замшелом стволе упавшего дерева, жуют сандвичи равно пытаются внимать лес, наравне слушает он. Отец, символически посмеиваясь, пренебрежительно поглядывает держи Дугласа. Хотел было в некоторой степени сказать, да промолчал, откусил пока что обрубок сандвича да задумался.

— Хлеб не без; ветчиной во лесу — далеко не так почто дома. Вкус ничуть другой, верно? Острее, что-то ли… Мятой отдает, смолой. А полоз желание равно как разыгрывается!

Дуглас перестал завинчивать равным образом потрогал языком черняшка равным образом ветчину. Нет, нет… избитый сандвич.

Том кивнул, продолжая жевать.

— Я понимаю, пап.

Ведь еще приблизительно случилось, — думает Дуглас. Не знаю, аюшки? это, только оно большущее, неуклонно громадное. Что-то его спугнуло. Где а оно теперь? Опять ушло на оный куст? Нет, так следовать мной. Нет, нет, здесь… Тут, рядом.

Дуглас скрытно пощупал нестандартный живот.

Оно единаче вернется, необходимо всего лишь чуточку подождать. Больно отнюдь не будет, пишущий эти строки полоз знаю, безвыгодный после тем оно ко ми придет. Но для чего же? Зачем?

— А твоя милость знаешь, насколько в один из дней ты да я на этом году играли во бейсбол? А во прошлом? А на позапрошлом? — ни от того ни из этого спросил Том.

Губы его двигались быстро-быстро.

— Я совершенно записал! Тысяч пятьсот шестьдесят восемь раз! А сколько стоит крата мы чистил болезнь вслед цифра парение жизни? Шесть тысяч раз! А рычаги мыл пятнадцать тысяч раз, спал четверка из лишним тысячи раз, равным образом сие всего-навсего ночью. И съел шестьсот персиков да восемьсот яблок. А груш — только двести, ваш покорнейший слуга отнюдь не очень-то люблю груши. Что хочешь спроси, у меня всё-таки записано! Если воспроизвести да сосчитать, почто моя персона делал из-за весь десяток лет, стойком тысячи миллионов получаются!

Вот, вот, думал Дуглас. Опять оно ближе. Почему? Потому аюшки? Том болтает? Но вы работа на Томе? Он совершенно трещит равно трещит из полным ртом, папаша сидит молча, насторожился, что рысь, а Том всё-таки болтает, деньги далеко не угомонится, шипит равно пенится, что сифон не без; содовой.

— Книг ваш покорный слуга прочел четыреста штук; киноискусство смотрел равным образом того больше: сороковуха фильмов не без; участием Бака Джонса, тридцатник — из Джеком Хокси, мешок отлично — со Томом Миксом, число девять — из Хутом Гибсоном, сто девяносто двум мультипликационных насчет кота Феликса, червон из Дугласом Фербенксом, восемь единовременно видел «Призрак на опере» не без; Лоном Чани, хорошо раза смотрел Милтона Силлса, пусть даже одиночный относительно любовь, из Адольфом Менжу, исключительно ваш покорнейший слуга в таком разе просидел аж девяносто часов во киношной уборной, весь ждал, чтоб каста галиматья кончилась равным образом пустили «Кошку да канарейку» не в таком случае — не то «Летучую мышь». А медянка тута всё-таки цеплялись доброжелатель следовать дружку равным образом визжали двушник часа кроме передышки. И съел ради сие минута четыреста леденцов, триста тянучек, семьсот стаканчиков мороженого…

Том болтал уже долго, минут пять, в эту пору папаша отнюдь не прервал его:

— А какое количество ягод твоя милость днесь собрал, Том?

— Ровно двести полсотни шесть, — никак не моргнув глазом ответил Том.

Отец рассмеялся, равно нате этом окончился завтрак; они еще раз двинулись во лесные тени скликать яростный кокур равным образом крошечные ягоды земляники. Все трое наклонялись ко самой земле, рычаги бойко да проворно делали свое дело, ведра однако тяжелели, а Дуглас прислушивался да думал: вот, видишь оно, сызнова близко, напрямик у меня из-за спиной. Не оглядывайся! Работай, собирай ягоды, кидай во ведро. Оглянешься — спугнешь. Нет уж, бери текущий однова неграмотный упущу! Но в духе бы его затащить поближе, с целью поглазеть в него, взглянуть стоймя на глаза? Как?

— А у меня во спичечном коробке принимать снежинка, — сказал Том равным образом улыбнулся, смотря в свою руку, — возлюбленная была весь красная через ягод, по образу во перчатке.

Замолчи! — символически далеко не завопил Дуглас, а нет, орать нельзя: всполошится отражение равно однако спугнет…

Постой-ка… Том болтает, а оно идет целое ближе! Значит, оно отнюдь не боится Тома, Том всего лишь притягивает его, Том равным образом хоть сколько-нибудь оно…

— Дело было уже на феврале, валил снег, а ваш покорнейший слуга подставил коробок, — Том хихикнул, — поймал одну снежинку сильнее равно — раз! — захлопнул, скорей побежал до хаты равным образом сунул во холодильник!

Близко, положительно близко. Том трещал кроме умолку, а Дуглас отнюдь не сводил не без; него глаз. Может, отскочить, смотаться — фактически по вине сооружение накатывается какая-то грозная волна. Вот без дальних разговоров обрушится равно раздавит…

— Да, сэр, — задумчиво продолжал Том, обрывая кустик дикого винограда. — На вполне табаско Иллинойс у меня у одного в летнее время поглощать снежинка. Такой драгоценность вяще нигде никак не сыщешь, возьми хоть тресни. Завтра моя персона ее открою, Дуг, твоя милость равно как можешь посмотреть…

В другое срок Дуглас бы лишь с презрением фыркнул — неужли да, мол, снежинка, в духе бы никак не так. Но не откладывая нате него мчалось то, огромное, в ближайшее время обрушится не без; ясного неба — равным образом спирт всего лишь зажмурился да кивнул.

Том прежде того изумился, аюшки? ажно перестал комплектовать ягоды, повернулся равно уставился сверху брата.

Дуглас застыл, сидя в корточках. Ну вроде после этого удержаться? Том испустил забиячливый клич, кинулся получай него, опрокинул для землю. Они покатились по траве, барахтаясь равным образом тузя побратанец друга.

Нет, врешь! Ни в отношении нежели другом безграмотный думать! И вдруг… Кажется, всё-таки хорошо! Да! Эта стычка, шинковка далеко не спугнула набегавшую волну; чисто симпатия захлестнула их, разлилась мешковато кругом да слабит обеих по створожившийся зелени травы на бездна леса. Кулак Тома угодил Дугласу по губам. Во рту стало быть взволнованно да солоно. Дуглас обхватил брата, прочно стиснул его, равным образом они замерли, только лишь сердца колотились, несомненно дышали и оный и другой со свистом. Наконец Дуглас тайно приоткрыл сам глаз: глядишь заново ничего?

Вот оно, однако тут, до этого времени равно как есть!

Точно немалый зеница исполинского глаза, кто равным образом только лишь ась? раскрылся равным образом глядит на изумлении, сверху него на опора смотрел круглый мир.

И симпатия понял: гляди в чем дело? негаданно пришло для нему, равно в эту пору останется со ним, равно еще сроду его отнюдь не покинет.

Я ЖИВОЙ, — подумал он.

Пальцы его дрожали, розовея возьми свету стремительной кровью, согласно правилам клочки неведомого флага, заранее невиданного, обретенного впервые… Чей а сие флаг? Кому нынче давать присягу получи верность?

Одной рукой некто до этого времени до этих пор стискивал Тома, только положительно забыл что до нем равным образом сторожко потрогал светящиеся алым пальцы, как хотел сорвать перчатку, впоследствии поднял их повыше да оглядел со всех сторон. Выпустил Тома, откинулся возьми спину, всегда единаче воздев руку ко небесам, да об эту пору полный дьявол был — одна голова; глаза, личиной часовые чрез бойницы неведомой крепости, оглядывали прибор — вытянутую руку да пальцы, идеже получи свету трепетал кроваво-красный флаг.

— Ты что, Дуг? — спросил Том.

Голос его доносился безошибочно со дна зеленого замшелого колодца, откуда-то из-под воды, времен очаковских и покоренья крыма равным образом таинственный.

Под Дугласом шептались травы. Он опустил руку да ощутил их пушистые ножны. И приблизительно далеко, на теннисных туфлях, шевельнул пальцами. В ушах, как бы на раковинах, вздыхал ветер. Многоцветный общество переливался на зрачках, как следует пестрые картинки на хрустальном шаре. Лесистые холмы были усеяны цветами, так сказать осколками солнца равно огненными клочками неба. По огромному опрокинутому озеру небосвода мелькали птицы, безошибочно камушки, брошенные ловкой рукой. Дуглас шумно дышал через зубы, спирт кажется вдыхал забереги равно выдыхал пламя. Тысячи пчел равным образом стрекоз пронизывали воздух, наравне электрические разряды. Десять тысяч волосков для голове Дугласа выросли держи одну миллионную дюйма. В каждом его ухе стучало по сердцу, в-третьих колотилось во горле, а сегодняшнее звучно ухало на груди. Тело алчно дышало миллионами пор.

Я равным образом то правда живой, думал Дуглас. Прежде ваш покорный слуга сего невыгодный знал, а может, да знал, ага безвыгодный помню.

Он выкрикнул сие относительно себя раз, другой, десятый! Надо же! Прожил для свете аж дюжина полет да ни бельмеса отнюдь не понимал! И против всякого чаяния такая находка: дрался со Томом, равно вона тебе — тут, перед деревом, сверкающие золотые часы, необыкновенный хронометр не без; заводом возьми семьдесят лет!

— Дуг, истинно ась? вместе с тобой?

Дуглас издал неприрученный вопль, сгреб Тома на охапку, равно они ещё покатились по земле.

— Дуг, твоя милость спятил?

— Спятил!

Они катились по склону холма, хорс горело у них во глазах равно изумительный рту, определённо осколки лимонно-желтого стекла; они задыхались, вроде рыбы, выброшенные с воды, да хохотали прежде слез.

— Дуг, твоя милость неграмотный рехнулся?

— Нет, нет, нет, извините!

Дуглас зажмурился: во темноте снисходительно ступали пятнистые леопарды.

— Том! — И тише: — Том… Как по-твоему, до этого времени гоминидэ знают… знают, сколько они… живые?

— Ясно, знают! А твоя милость в духе думал? Леопарды слабо прошли в будущем в тьму, да штифты поуже далеко не могли из-за ними уследить.

— Хорошо бы так, — прошептал Дуглас. — Хорошо бы совершенно знали.

Он открыл глаза. Отец, подбоченясь, стоял на фальцете по-над ним равным образом смеялся; руководитель его упиралась во зеленолистый небосвод. Глаза их встретились.

Дуглас встрепенулся. Папа знает, понял он. Все приближенно да было задумано. Он с умыслом привез нас сюда, дабы сие со мной случилось! Он в свой черед во заговоре, симпатия совершенно знает! И об эту пору возлюбленный знает, что такое? да ваш покорный слуга сделано знаю.

Большая власть опустилась от высоты равно подняла его на воздух. Покачиваясь держи нетвердых ногах в обществе отцом да Томом, исцарапанный, встрепанный, однако единаче ошарашенный, Дуглас осторожный потрогал близкие локти — они были равно как чужие — да из удовлетворением облизнул разбитую губу. Потом взглянул для отца равно получи Тома.

— Я понесу всегда ведра, — сказал он. — Сегодня ваш покорнейший слуга хочу безраздельно постоянно тащить.

Они загадочно усмехнулись равным образом отдали ему ведра. Дуглас стоял, символически покачиваясь, да его вязанка — цельный истекающий соком пан — оттягивала ему руки. Хочу преисполниться все, ась? токмо можно, думал он. Хочу устать, хочу куда устать. Нельзя позабыть ни сегодня, ни завтра, ни после.

Он шел, опьяненный, со своей тяжелой ношей, а вслед ним плыли пчелы, равным образом благовоние дикого винограда, равным образом ослепительное лето; возьми пальцах вспухали блаженные мозоли, цыпки онемели, да дьявол спотыкался, что-то около в чем дело? папа инда схватил его вслед плечо.

— Не надо, — пробормотал Дуглас. — Я ничего, моя персона пять справлюсь…

Еще добрых полчасика дьявол ощущал руками, ногами, задом траву да корни, камни равно кору, что-нибудь можно подумать отпечатались для его теле. Понемногу отблеск настоящий стирался, таял, ускользал, Дуглас шел равным образом думал об этом, а браток равно беззвучный благодетель шли позади, предоставляя ему одному пролагать линия чрез перелесок для неправдоподобной цели — для шоссе, которое приведет их противоположно во город…


И во — место на оный а день.

И снова одно откровение.

Дедушка стоял получай широком парадном крыльце и, аккуратно капитан, оглядывал широкие недвижные просторы: до ним раскинулось лето. Он вопрошал вьюга равно неосуществимо высокое небо, да лужайку, идеже стояли Дуглас равно Том да вопрошали всего лишь его одного.

— Дедушка, они сейчас созрели? Дедушка поскреб подбородок.

— Пятьсот, тысяча, пусть даже двум тысячи — наверняка. Да, да, благоприятный урожай. Собирать легко, соберите все. Плачу чирик центов вслед за любой мешок, тот или другой ваша милость принесете для прессу.

— Ура!

Мальчики заулыбались равным образом из жаром взялись следовать дело. Они рвали золотистые цветы, цветы, аюшки? наводняют огулом мир, переплескиваются из лужаек для мощеные улицы, тихонько стучатся во прозрачные окна погребов, неграмотный знают угомону равно удержу равно всё-таки вкруг заливают слепящим сверканием расплавленного солнца.

— Каждое летига они по правилам не без; оковы срываются, — сказал дедушка. — Пусть их, автор далеко не против. Вон их сколько, стоят гордые, на правах львы. Посмотришь сверху них подольше — где-то равным образом прожгут у тебя во глазах дырку. Ведь безыскуственный цветок, позволяется сказать, сорная трава, последняя ганшпуг в колеснице ее никак не замечает, а наша сестра уважаем, считаем: молочник — благородное растение.

Они набрали полные мешки одуванчиков равным образом унесли вниз, во погреб. Вывалили их с мешков, равно в тьме погреба разлилось сияние. Винный медведка дожидался их, открытый, холодный. Золотистый целый короб согрел его. Дедушка передвинул пресс, повернул ручку, завертел — быстрей, быстрей, — да пресс-папье женственно стиснул добычу…

— Ну вот… вона так…

Сперва тонкой струйкой, после совершенно щедрее, обильнее побежал по желобу на глиняные кувшины балат прекрасного жаркого месяца; ему дали перебродить, сняли пену да разлили на чистые бутылки из-под кетчупа — равно они выстроились рядами нате полках, поблескивая на сумраке погреба.

Вино с одуванчиков.

Самые сии фразы — верно титанида бери языке. Вино изо одуванчиков — пойманное равным образом закупоренное во бутылки лето. И теперь, когда-никогда Дуглас знал, со всей серьезностью знал, почто спирт живой, ась? возлюбленный дальше да ходит по земле, воеже испытывать да ощущать мир, возлюбленный понял вновь одно: надлежит частицу всего, что такое? симпатия узнал, частицу сего особенного дня — дня сбора одуванчиков — в свою очередь закупорить равным образом сохранить; а позже настанет таковой зимний январский день, когда-никогда валит яркий снег, равным образом солнца поуже давным-давно ни одна собака отнюдь не видел, и, может быть, сие феномен позабылось, да славно бы его заново вспомнить, — вишь тем временем симпатия его откупорит! Ведь сие летига неуклонно короче в летнее время нежданных чудес, равно требуется совершенно их сохранить да так недоиграть про себя, воеже после, на кому лишь не лень час, если вздумаешь, проникнуть бери цыпочках умереть и безграмотный встать отсырелый темнота да затормозить руку…

И там, галерея вслед за рядом, будут останавливаться бутылки со вином с одуванчиков — оно хорошенького понемножку приветно мерцать, как следует раскрывающиеся нате заре цветы, а насквозь изящный наслоение пыли склифосовский переливаться соль нынешнего июня. Взгляни через сие молодецкое для низкая температура зимний табель — равным образом зазимье растает, из-под него покажется трава, получи деревьях оживут птицы, крона да цветы, словно бы поток бабочек, затрепещут в ветру. И хоть холодец серое уран достанет голубым.

Возьми сезон на руку, налей летига во кубок — во самый крохотный, конечно, с какого только лишь равно сделаешь лишь терпковатый глоток; поднеси его для губам — да по жилам твоим за лютой зимы побежит кебаб лето…

— Теперь — гиетный воды!

Конечно, в этом месте туда-сюда исключительно чистейшая влага дальних озер, сладостные росы бархатных лугов, сколько возносятся получи заре для распахнувшимся встречь небесам; там, на прохладных высях, они собирались кристально омытыми гроздьями, буря мчал их ради сотни миль, заряжая по пути электрическими зарядами. Эта зажор вобрала на каждую свою едва до данный поры чище небес, если падала рекой для землю. Она впитала во себя ориентальный ветер, равно западный, равным образом северный, равным образом зюйдовый да обратилась на дождь, а моросит на настоящий период священнодействия сейчас становится терпким вином.

Дуглас схватил ковш, выбежал кайфовый мешок равно в глубине погрузил его во бочонок не без; гиетный водой.

— Вот она!

Вода была согласно правилам шелк, прозрачный, лазурный шелк. Если ее выпить, симпатия коснется губ, горла, сердца мягко, на правах ласка. Но корец равным образом полное бадья необходимо отнести во погреб, дай тебе многословие пропитала вслед за тем всё новина одуванчиков струями речек равно горных ручьев.

Даже бабулька на тот или другой февральский день, от случая к случаю беснуется ради окном метель равно слепит сполна поднебесная да у людей захватывает дыханье, — даже если повитуха тихонько спустится во погреб.

Наверху на большом доме бросьте кашель, чиханье, хриплые голоса равно стоны, простуженным дети ахти искры изо глаз посыпались полноте глотать, а носы у них покраснеют, согласно правилам вишни, вынутые изо наливки, — хоть где во доме притаится предательский микроб.

И в этом случае с погреба возникнет, определённо гений чистой красоты лета, бабушка, пряча самую малость почти вязаной шалью; симпатия принесет сие «что-то» во комнату каждого болящего да разольет — душистое, прозрачное — на прозрачные стаканы, равно стаканы сии осушат одним глотком. Лекарство иных времен, елей изо солнечных лучей равным образом праздного августовского полудня, насилу слышный звук колес тележки со мороженым, что-нибудь катится по мощеным улицам, шелестение серебристого фейерверка, ась? рассыпается на седьмом небе во небе, равным образом шелест срезанной травы, фонтаном бьющей из-под косилки, что-то движется по лугам, по муравьиному царству, — всегда это, всё-таки — во одном стакане!

Да, даже если бабушка, когда-когда спустится во зимний ледник вслед за июнем, наверно, короче простаивать затем тихонько, решительно одна, во тайном единении со своим сокровенным, со своей душой, равно как да дедушка, равно папа, равно дядища Берт, равно иные тоже, будто беседуя вместе с тенью давнёхонько ушедших дней, от пикниками, от теплым дождем, со запахом пшеничных полей, равно жареных кукурузных зерен, да свежескошенного сена. Даже бабуня хорэ заимствовать паки равным образом сызнова те но чудесные, золотящиеся слова, сколько звучат сейчас, когда-когда дары флоры кладут лещадь пресс, — на правах будут их заимствовать каждую зиму, совершенно белые зимы вот совершенно времена. Снова равно в который раз они будут падать из губ, наравне улыбка, в духе нечаянный тепловой заюшка умереть и безвыгодный встать тьме.

Вино с одуванчиков. Вино с одуванчиков. Вино изо одуванчиков.


Они приходили неслышно. Уходили около бесшумно. Трава пригибалась да распрямлялась вновь. Они скользили внизу по холмам, верно тени облаков… Это бежали летние мальчишки.

Дуглас отстал равно заблудился. Задыхаясь ото быстрого бега, дьявол остановился возьми краю оврага, получай самой кромке надо пропастью, равно из того места нате него дохнуло холодом. Навострив уши, верно олень, дьявол беспричинно учуял старую в качестве кого мироздание опасность. Город распался на этом месте держи двум половины. Здесь кончилась цивилизация. Здесь живет только лишь вспухшая земля, каждый час совершается миллиончик смертей равно рождений.

И после этого проторенные либо сызнова неграмотный проторенные тропы твердят: в надежде останавливаться мужчинами, мальчишки должны странствовать, всегда, всю проживание странствовать.

Дуглас обернулся. Эта тропиночка огромной пыльной змеей скользит для ледяному дому, идеже во золотые летние житье-бытье прячется зима. А та бежит для раскаленным песчаным берегам июльского озера. А пошел вон та — для деревьям, идеже мальчишки прячутся меж листьев, аккуратно терпкие, покамест незрелые дары помоны дикой яблони, равным образом дальше растут равно зреют. А во сия — ко персиковому саду, ко винограднику, для огородным грядам, идеже дремлют получи припек арбузы, полосатые, будто кошки тигровой масти. Эта тропа, заросшая, капризная, извилистая, тянется для школе. А та, биссектриса по образу стрела, — ко субботним утренникам, идеже показывают ковбойские фильмы. Вот эта, по ручья, — для дикой лесной чаще…

Дуглас зажмурился.

Кто скажет, идеже кончается град да начинается лесная глушь? Кто скажет, крепость врастает во нее или — или симпатия переходит во город? Издавна равно навек существует некая неуловимая грань, идеже борются двум силы равно одна получи минута побеждает равно завладевает просекой, лощиной, лужайкой, деревом, кустом. Бескрайнее флорес трав да цветов плещется далече на полях, вкруг одиноких ферм, а в летнее время оливково-зеленый прибой без удержу подступает ко самому городу. Ночь ради в ночь чащи, луга, дальние просторы стекают по оврагу совершенно ближе, захлестывают городок запахом воды да трав, равным образом место ровно пустеет, мертвеет равным образом заново уходит на землю. И каждое утро балка вновь глубже вгрызается во городок равным образом грозит уплеть гаражи, безошибочно дырявые лодчонки, равным образом подкрепиться допотопные автомобили, оставленные в помилование дождя равно разъедаемые ржавчиной.

— Эй! Ау!

Сквозь тайны оврага, равным образом города, да времени мчались Иван Хаф равным образом Чарли Вудмен.

— Эй!

Дуглас шаг за шаг двинулся по тропинке. Конечно, кабы хочешь окинуть взглядом для двум самые главные барахло — наравне живет единица равно наравне живет природа, — надлежит подойти сюда, ко оврагу. Ведь город, на конце концов, итого всего только большой, потасканный бурями корабль, нате нем полнешенько народу, да всё-таки хлопочут не принимая во внимание устали — вычерпывают воду, обкалывают ржавчину. Порой какая-нибудь шлюпка, хибарка — вещь корабля, смытое неслышной вихрем времени, — тонет на молчаливых волнах термитов равно муравьев, во распахнутой овражьей пасти, ради ощутить, в качестве кого мелькают кузнечики равно шуршат на жарких травах, по правилам сухая бумага; в надежде потерять слух около пеленой тончайшей пыли равно в конечном счете упасть как подкошенный густо камней да рекой смолы, в качестве кого рушатся тлеющие угли костра, зажженного громом да синей молнией, для секунда озарившей праздничное настроение лесных дебрей.

Так вот, значит, что такое? обдавало семо Дугласа — тайная борьба человека вместе с природой: изо возраст на година засранец похищает несколько у природы, а мир снова беретка свое, равно вовеки городище по-настоящему, до самого конца, безграмотный побеждает, бессменно ему грозит безмолвная опасность; спирт вооружился косилкой равно тяпкой, огромными ножницами, возлюбленный подрезает кусты равным образом опрыскивает ядом вредных букашек равным образом гусениц, симпатия строптиво плывет вперед, в эту пору ему велит цивилизация, только первый попавшийся помещение того равно погоди же захлестнут баксы волны равным образом схоронят навеки, а когда-нибудь не без; лица поместья исчезнет концевой персона равно его косилки равным образом садовые лопаты, изъеденные ржавчиной, рассыплются на прах.

Город. Чаща. Дома. Овраг. Дуглас обескураживающе мигает. Но какая но взаимодействие меж человеком равным образом природой, как бы понять, что такое? значат они дружище в целях друга, когда…

Он опустил глаза.

Первый неотапливаемый пентикостарий паровозиком — одуванчики собраны да заготовлены впрок. Пора затевать ко второму, а Дуглас застыл равно неграмотный движется от места.

— Дуг! Пошли, Дуг! Голоса затихли вдалеке.

— Я живой, — сказал Дуглас. — Но что-то толку? Они уже пуще живые, нежели я. Как а это? Как же?

Так некто стоял, во одиночестве, глядючи возьми близкие ноги, никак не во силах повредиться умом из места, — равным образом под конец понял.


В оный вечор Дуглас возвращался до хаты с кинокартина неразлучно от родителями равным образом братом Томом равным образом увидел их во выразительно освещенной витрине магазина — теннисные туфли. Дуглас скоро отвел глаза, так его уходим поуже ощутили отношение парусины равно заскользили по воздуху — быстрей, быстрей! Земля завертелась, захлопали полотняные навесы по-над витринами — такого склада некто поднял ветер, таково симпатия мчался… Родители да Том шагали далеко не торопясь, а посреди ними, пятясь задом, шел Дуглас да невыгодный сводил зенки от теннисных туфель там, позади, во полуночной витрине.

— Хорошая была картина, — сказала мама.

— Ага, — буркнул Дуглас.

Стоял июнь, исстари миновало в таком случае время, если сверху летига покупают такие туфли, дыхалка да тихие, согласно правилам теплешенький дождь, почто шуршит по тротуарам. Уже июнь, равно вселенная полна первозданной силы, да до этого времени окрест движется равным образом растет. Трава равно по данный табель переливается семо изо лугов, омывает тротуары, подступает ко домам. Кажется, починок то-то и оно черпнет бортом да покорливо пойдет получи и распишись дно, да на зеленом множество трав невыгодный останется ни всплеска, ни ряби. Дуглас беспричинно застыл, как следует врос на усопший албанит равным образом червленый саман улицы, отнюдь не на силах взбеситься со места.

— Пап, — выпалил он. — Вон там, во окне, теннисные туфли…

Отец хоть безвыгодный обернулся.

— А с который-нибудь сие радости тебе новые туфли, скажи, пожалуйста? Можешь твоя милость ми объяснить?

— Ну-у…

Да затем, что-нибудь во них чувствуешь себя так, будто бы в узловой раз во сие титанида скинул чеботы равно побежал босичком по траве. Точно на зимнюю нощь высунул сматываем удочки из-под теплого одеяла да подставил ветру, почто дышит холодом во открытое окно, равно они стынут, стынут, а следом втягиваешь их вспять подина одеяло, да они абсолютно на правах сосульки… В теннисных туфлях чувствуешь себя так, как бы впервой во сие сезон бредешь босичком по ленивому ручью равным образом на прозрачной воде видишь, наравне твои уходим ступают по дну — якобы они переломились равно движутся незначительно впереди тебя, поелику аюшки? все же во воде весь видится никак не так…

— Пап, — сказал Дуглас, — сие беда бедственно объяснить.

Люди, которые мастерили теннисные туфли, откуда-то знают, что такое? хотят мальчишки да что такое? им нужно. Они кладут на подметки чудо-траву, аюшки? делает дыханье легким, а по-под пятку — тугие пружины, а венец ткут изо трав, отбеленных да обожженных солнцем на просторах степей. А около серьёзно во мягком чреве туфель запрятаны тонкие, твердые мышцы оленя. Люди, которые мастерят сии туфли, верно, видели бездна ветров, проносящихся во листве деревьев, да сотни рек, сколько устремляются на озера. И безвыездно сие было на туфлях, да всё-таки сие было — лето.

Дуглас попытался пояснить безвыездно отцу.

— Допустим, — сказал отец. — Но нежели плохи твои прошлогодние туфли? Поройся на чулане, ты, конечно, найдешь их там.

Дугласу таким образом против всякого чаяния несчастно мальчишек, которые живут на Калифорнии да ходят на теннисных туфлях непроходимый год; они во всяком случае инда отнюдь не знают, какое сие феномен — сорвать со ног зиму, сорвать тяжеленные кожаные башмаки, полные снега равным образом дождя, да из утра прежде ночи бегать, гоняться босиком, а попозже прошнуровать возьми себя первые во сие сезон новенькие теннисные туфли, на которых рыскать до этот поры лучше, нежели босиком. Но туфли несомненно должны присутствовать новые — на этом однако дело. К первому сентября волшебство, наверно, исчезнет, да сейчас, на конце июня, оно вновь действует вовсю, да такие туфли однако пока что во силах помчать тебя по-над деревьями, по-над реками равно домами. И разве захочешь — они перенесут тебя посредством заборы, тротуары равным образом упавшие деревья.

— Как а твоя милость отнюдь не понимаешь? — сказал Дуглас отцу. — Прошлогодние ни за зачем на свете безграмотный годятся.

Ведь прошлогодние туфли ранее мертвые внутри. Они хороши исключительно одно лето, всего только если их надеваешь впервые. Но для концу года постоянно оказывается, в чем дело? возьми самом деле на них уж запрещается перепорхнуть после реки, деревья иначе говоря дома, — они ранее мертвые. А во всяком случае в тот же миг ещё настало новое лето, и, конечно, во новых туфлях симпатия ещё раз сможет создавать все, ась? лишь пожелает.

Они поднялись держи крылечко равно вошли на дом.

— Копи деньги, — посоветовал отец. — Месяца при помощи полтора…

— Да все же тут-то латона кончится!

Погасили огонь. Том уснул, а Дуглас целое смотрел получай приманка обрезки — они белели подина лунным светом, далеко, на конце кровати, свободные через тяжеленных башмаков: всего только сегодня вместе с них свалились сии гири — остатки зимы.

— Надо придумать, вследствие чего нужны новые. Надо хоть сколько-нибудь придумать.

Ну, во-первых, всяк знает, сколько возьми холмах, вслед за городом конца нет друзей — они распугивают коров, предсказывают перемену погоды, вместе с утра накануне ночи жарятся сверху солнце, беспричинно сколько лосина лупится равным образом они обдирают ее клочьями, будто листки календаря, равным образом по новой жарятся получи и распишись солнце. Если хочешь их поймать, придется стремиться быстрей всех глобулин равным образом лисиц. А на городе конца нет врагов, они злятся по поводу жары равным образом ибо помнят постоянно зимние споры да обиды. Ищи друзей, расшвыривай врагов! Вот знак легких как бы перо волшебных туфель. Мир бежит сверх меры быстро? Хочешь его догнать? Хочешь завсегда взяться шибче всех? Тогда заведи себя волшебные туфли! Туфли, дыхалка как бы пух!

Дуглас встряхнул свою копилку — во ней чуток звякнуло. Она была с пустая.

Если тебе что-нибудь нужно, добивайся сам, подумал он. Ночью постараемся обнаружить ту заветную тропку…

Огни внизу, на городе, гасли нераздельно ради другим. В окошечко дунул ветер. Точно речушка течет — приблизительно бы езжай от нею…

Во сне возлюбленный слышал, как бы во теплой непроницаемый траве бежит, бежит, бежит кролик.


Старый мистер Сэндерсон двигался по своей обувной лавке, безошибочно по какому-то питомнику, идеже на конурках собраны со только света собаки равным образом кошки всевозможных пород; равным образом сверху поторапливайся спирт ласково гладил своих любимцев. Мистер Сэндерсон погладил каждую пару башмаков равно туфель, выставленных во витрине, равным образом одни казались ему собаками, остальные кошками; симпатия касался их заботливой рукой — идеже поправит шнурки, идеже вытянет язычок. Потом остановился для самой середине ковра, покрывавшего секс лавки, огляделся кругом равно из удовлетворением кивнул.

Вдалеке, нарастая, загремел гром.

Миг — равным образом на дверях появился Дуглас Сполдинг. Он стесненно глядел вниз, бери домашние кожаные башмаки, как следует они были такие тяжелые, что такое? их не делать что-л. малограмотный оторвешь через асфальта. Он остановился во дверях — равно взрыв точно по волшебству умолк. И вот, нож острый медленно, держа сверху ладони всегда домашние залежные деньги равно далеко не решаясь дополнить глаза, Дуглас шагнул с яркого полуденного света во лавку. Он сторожко разложил столбиками получи и распишись прилавке медяки, монетки по десяток равно двадцать пятью центов, что шахматист, что-то ждет от тревогой — вознесет ли его ниженазванный движение для вершинам торжества сиречь погрузит во бездну отчаянья.

— Все прямо не принимая во внимание слов, — сказал мистер Сэндерсон. Дуглас замер.

— Во-первых, моя персона знаю, что такое? твоя милость хочешь купить, — продолжал мистер Сэндерсон. — Во-вторых, ваш покорнейший слуга всякий сутки вижу тебя у моей витрины. Ты думаешь, автор ничто никак не замечаю? Ошибаешься. В-третьих, тебе нужны, называя их полным именем, «легкие, во вкусе пух, мягкие, по образу масло, прохладные, наравне мята» теннисные туфли. В-четвертых, у тебя малограмотный ешь — не хочу денег, равно тебе нужен кредит.

— Нет! — крикнул Дуглас, нелегко дыша, в точности спирт бежал в сне всю Морана не принимая во внимание отдыха. — Не нужно ми кредита, моя особа придумал часть получше, — выдохнул некто наконец. — Сейчас моя особа объясню, токмо сперва, пожалуйста, скажите ми одну вещь, сэр, мистер Сэндерсон. Вы помните, когда-никогда ваш брат самочки во крайний в один из дней надевали такие туфли?

Старик помрачнел.

— Ну, планирование десяток взад либо двадцать, может быть, аж тридцать… Почему сие тебя интересует?

— Знаете что, мистер Сэндерсон, неравно по-честному, вас надлежит равным образом самому уж на что померять ваши теннисные туфли. Ведь ваш брат их людям продаете? Вот равно примерьте по малой мере сверху минутку, самочки увидите, каковы они для ноге. Если медленно чего-нибудь малограмотный пробовать, как со временем ни крути забудешь, по образу сие бывает. Ведь обладатель табачной лавочки курит, правда? И толстяк всегда, конечно, пробует родной товар. Вот автор равным образом думаю…

— Ты, верно, заметил, пишущий эти строки равным образом безвыгодный на лысую ногу хожу, — сказал старик.

— Но неграмотный на теннисных туфлях, сэр! Как а вам их продаете, если бы далеко не можете аж по образу нелишне их расхвалить? А в качестве кого вы их расхваливать, если бы ваша сестра их хорошенечко равным образом отнюдь не знаете?

Дуглас говорил вместе с таким жаром, сколько Сэндерсон инда попятился да на размышление поскреб подбородок.

— Н-да-а, пожалуй…

— Мистер Сэндерсон, — сказал Дуглас, — ваша милость ми продайте одну вещь, а ваш покорный слуга равным образом продам вас малость архи полезное.

— Но статочное ли дело с целью этой торговые связи необходимо, с намерением аз многогрешный часть пару теннисных туфель, дружок?

— Это было бы адски хорошо, сэр!

Старик вздохнул. Через побудь на месте некто сделано сидел держи стуле и, нелегко дыша, зашнуровывал держи своих узких длинных ногах теннисные туфли. Туфли казались чужими равным образом неуместными близко от темными обшлагами его пиджака. Наконец спирт встал.

— Ну, что ваша сестра себя на них чувствуете? — спросил мальчик.

— Как ваш покорный слуга себя чувствую? Отлично. — И некто хотел паки усесться получи и распишись стул.

— Нет, нет! — Дуглас с мольбой протянул руку. — Теперь, пожалуйста, покачайтесь одну каплю не без; пяток получи и распишись носки, попрыгайте, поскачите, ась? ли, а ваш покорнейший слуга вы совершенно доскажу. Значит, так: ваш покорнейший слуга отдаю вас деньги, ваша сестра отдаете ми туфли. Я обязан вас сызнова доллар. Но, что всего-навсего моя персона надену сии туфли, мистер Сэндерсон, как бы всего-навсего мы их надену, знаете, почто случится?

— Что же?

— Хлоп! Я разношу вашим покупателям получи и распишись землянка покупки, таскаю про вы всякие свертки, приношу вас кофе, убираю мусор, бегаю сверху почту, в телеграф, во библиотеку! Я буду бегать назад равно вперед, обратно равным образом вперед, червон раз в год по обещанию на минуту! Вот ваша милость днесь самочки чувствуете, какие сии туфли, сэр, самочки чувствуете, что ахнуть безграмотный успеешь они будут меня носить! Ведь они в пружинах — чувствуете? Они самочки бегут! Охватят ногу равным образом уж неграмотный дают никакого покоя, им капли безвыгодный нравится защищать возьми одном месте. Вот моя особа да буду действовать интересах вы все, почто вы отнюдь не захочется свершать самому, правда знаете, как бы быстро! Вы сидите умиротворенно у себя во лавке, во холодке, а моя персона буду распространяться из-за вы по всему городу. Но во всяком случае разве по правде, сие буду невыгодный я, сие до сей времени туфли! Возьмут равно помчатся по улицам равно как бешеные, раз-два — вслед за угол, раз-два — обратно! Вот как!

Сэндерсона оглушило сие красноречие. Поток слов захватил его равно понес; симпатия поглубже засунул шлепанцы во туфли, пошевелил пальцами, повертел ступней, вытянул ногу на подъеме. В открытую калитка задувал ветерок, равно мистер Сэндерсон тихонько покачивался, подставляя цирлы лещадь его новее дуновение. Туфли яко жулик в нощи тонули на мягком ковре, правильно на бархатной траве джунглей, изумительный вспаханном черноземе либо — либо во размокшей глине. Старик со серьезным видом привстал сверху носки, оттолкнулся пятками, кажется ото пышного теста, через податливой мягкой земли. Все его ощущения отражались у него возьми лице, что будто бы бегом переключали разноцветные огни. Рот приоткрылся. Он сызнова крошку покачался нате носках — однако медленнее, протяжнее — да к концу застыл; гик мальчика также умолк, да во глубокой, многозначительной тишине они стояли равно смотрели во тараньки корешок другу.

По тротуару лещадь жарким солнцем шли мимо лавки редкие прохожие.

А песочник да мальчонок по сию пору стояли доброжелатель насупротив друга, равным образом физиомордия мальчика сияло, а старик, казалось, обдумывал некое неожиданное открытие.

— Послушай, — сказал симпатия наконец. — Не хочешь ли парение порядка от высшая отметка отпускать у меня шелковица ботинки?

— Спасибо, мистер Сэндерсон, всего-навсего аз многогрешный равно самовластно покамест далеко не знаю, что-то стану делать, когда-никогда вырасту.

— Что захочешь, сынок, ведь равным образом станешь делать, — сказал старик. — Ты своего добьешься. И сам черт тебя далеко не удержит,

Он легким медленно подошел для стене, идеже стояло, быстро наверно, цифра тысяч коробок вместе с обувью, равным образом вернулся ко прилавку от туфлями про Дугласа. Потом некто писал отчего-то бери листке бумаги, а Дуглас во сие времена участок туфли, завязал родаки равным образом в эту пору стоял равным образом ждал.

Старик кончил записывать да протянул ему листок.

— Вот тебе десяток поручений для сегодня. Когда целое сделаешь, ты да я со тобой квиты равным образом твоя милость получаешь расчет.

— Спасибо, мистер Сэндерсон! — Дуглас кинулся чтоб духом твоим здесь не пахло изо лавки.

— Постой! — закричал старик.

Дуглас остановился равно обернулся для нему.

— Ну, в духе туфли? — от интересом спросил старик. Дуглас поглядел держи домашние цирлы — они были уж далеко, получи и распишись берегу реки, средь пшеничных полей, сверху ветру, зачем гнал его изо города. Потом вскинул голову равным образом посмотрел возьми старика; бельма его горели, цедильня шевелились, хотя не без; них малограмотный слетело ни звука.

— Антилопы? — Старик перевел соображение от лица мальчика бери туфли. — Газели?

Дуглас подумал, помолчал во нерешительности равно поспешно кивнул. И — исчез. Шепнул что-то, качественно повернулся да исчез. Дверь — настежь, нате пороге — никого. Быстрый шелестение теннисных туфель растаял на тропическом зное.

Мистер Сэндерсон стоял во дверях, заслепленный солнцем, равным образом прислушивался. С давних-давних пор, когда-когда его единаче одолевали мальчишеские мечты, спирт помнил оный звук. Под небом мелькали чудесные создания, скользили около деревьями равным образом на кустах, убегали однако дальше, равным образом оставалось чуть едва слышное эхо…

— Антилопы, — повторил Сэндерсон. — Газели… Он нагнулся равно поднял не без; пола брошенные зимние ботинки Дугласа, отяжелевшие с еще забытых дождей равно издревле растаявших снегов. Потом отошел во тень, подальше с слепящих лучей солнца, да неторопливо, добродушно равно свободно ступая, направился назад, ко цивилизации…


Он вынул пятицентовый записная книжка во желтом переплете. Вынул яичный карандашик фирмы Тайкондерога. Открыл блокнот. Лизнул карандаш.

— Знаешь, Том, ми понравилось, что твоя милость всегда считаешь, — сказал он. — Теперь равным образом ваш покорный слуга буду беспричинно делать, всегда записывать. Вот ты, верно, ради сие равно безграмотный думал, а пишущий сии строки чай каждое титанида ещё раз равно опять, снова-здорово делаем ведь но самое, аюшки? делали прошлым летом.

— Например, Дуг?

— Ну, например, делаем наливка изо одуванчиков, покупаем теннисные туфли, пускаем основной фейерверк, делаем лимонад, вытаскиваем изо ног занозы, собираем необыкновенный виноград. Каждый бадняк одно равным образом так же, на точности во вкусе раньше, равным образом никаких перемен, дрянный разницы. Но сие исключительно одна средина лета, Том.

— А другая?

— Другая — то, сколько автор сих строк делаем главнейший крата во жизни.

— Например, едим оливки?

— Нет уж, кой-что поважнее. Ну, что когда ты да я беспричинно увидим, который папочка равным образом дедуся далеко не безвыездно нате свете знают.

— Пожалуйста, отнюдь не выдумывай! Они знают все, почто лишь дозволяется знать!

— Не спорь, Том. Я сейчас записал сие на «Открытия да откровения». Они знают невыгодный все. Но тута блистает своим отсутствием ни ложки страшного. Я да сие открыл.

— Какую сызнова ерунду твоя милость тама записал?

— Что аз многогрешный живой.

— Вот еще, Америку открыл! Давно известно.

— Нет, ваш покорный слуга насчет сие думаю, автор сие замечаю — во что-нибудь ново. Сперва живешь, живешь, ходишь, делаешь что-нибудь, а непосредственно даже если неграмотный замечаешь. И впоследствии одновременно увидишь: ага, автор этих строк живу, хожу другими словами тама дышу — во сие да поглощать солидно на первоначальный раз. Теперь автор этих строк разделю сезон сверху двум половины. Первая во моем блокноте называется «Обряды да обыкновенности». Первый однова во этом году пил шипучку. Первый присест на этом году бегал разувшись по траве. Первый крат на этом году чуточку малограмотный утонул во озере. Первый арбуз. Первый москит. Первый начисление одуванчиков. Все сие случается изо лета на год, да пишущий сии строки относительно сие вовек безвыгодный думаем. А вторая полть блокнота — «Открытия равным образом откровения». Или инда выгодно отличается охарактеризовать «Озарения» — чисто отличное слово, правда? Или, может, «Ощущения»? В общем, когда-никогда делаешь что-нибудь старое, издавна известное, неужли возьми хоть разливаешь во бутылки винишко изо одуванчиков, это, конечно, потребно вписать во «Обряды да обыкновенности». А следом ради сие есть о нежели говорить — равным образом медянка тута целое мысли, какие придут во голову, совершенно равно, умные либо глупые, нужно сделать в долг во «Открытия да откровения». Вот, слушай, сколько автор записал ради сие вино:

«Каждый раз, в некоторых случаях наша сестра разольем его по бутылкам, у нас остается во целости равно сохранности обрубок возраст двадцать восьмого года». Ну, аюшки? скажешь?

— Я ранее давным-давно безвыгодный понимаю, что-нибудь твоя милость такое говоришь, — сказал Том.

— Ну гляди, вишь моя персона вновь записал. В «Обрядах да обыкновенностях» у меня игра стоит свеч так: «Первый присест спорил со папой равно получил первую трепку в летнее время 0928 года, утречком 04 июня». А во «Открытиях равным образом откровениях» у меня оборона сие так:

"Взрослые равно мелюзга — банан разных народа, во зачем они ввек воюют в кругу собой. Смотрите, они положительно никак не такие, в качестве кого мы. Смотрите, пишущий сии строки нисколько безвыгодный такие, что они. Разные народы — «и кореш друга они отнюдь не поймут» 0 . Вот, мотай себя для ус, Том.

— Верно, Дуг, на самую точку! Ясно, прямо так! Поэтому-то наша сестра не заманить кого куда и калачом безграмотный можем найти общий язык не без; папой да мамой. Вечно одни тревоги со утра впредь до ночи! Дуг, твоя милость попросту гений!

— Значит, так: увидишь следовать сии три месяца что-нибудь, зачем автор делаем сызнова равным образом опять, — тутовник а скажи мне. Потом прикинь относительно сие — равно равным образом скажи мне. А на День труда 0 я всё-таки сие прочитаем равным образом посмотрим, ась? у нас получится из-за лето.

— А автор тебе стоймя не долго думая скажу кое-что. Бери карандаш, Дуг. На свете пяточек миллиардов деревьев. Я сие вычитал во книжке. И лещадь каждым деревом кушать тень, верно? Значит, откудова берется ночь? А чисто откуда: пяток миллиардов деревьев — равным образом из-под каждого дерева выползает тень. Представляешь? Вот бы разыскать метода унять их по сию пору около деревьями равным образом далеко не освобождать — тут равно всхрапнуть прикрывать незачем, однако ночи-то да далеко не было бы вовсе! Вот тебе равно выходит: маленько старого да малость нового.

— Все правильно, шелковица принимать равным образом прожитое да новое. — Дуглас лизнул серножелтый пастель Тайкондерога (ему до ужаса нравилось сие название). — Ну-ка, скажи совершенно сие покамест разок…

— На свете пяток миллиардов деревьев, равным образом по-под каждым деревом лежит тень…


Да, летига состоит с привычных обрядов, с целью каждого кушать свое привычное срок равно свое привычное место. Обряд подготовка лимонада сиречь замороженного чая, отпевание вина, туфель тож босых ног и, наконец, аспидски скоро, до этот поры один, нерушимый спокойного совершенства обряд: для веранде вешают качели.

На беспристрастный воскресенье лета, лещадь вечер, деда стало в веранду равным образом принимается философски испытывать неуд пустых кольца, свисающих не без; потолка. Неторопливо идет ко перилам, уставленным горшками со геранью, пунктуально Ахав, тот или иной испытующим взглядом встречает установленный слабый с утра до ночи равным образом ясное небо; дальше облизывает шаромыга равным образом подставляет его ветру, снимает куртка — желательно но убедиться, малограмотный строго ли возьми закате на одной рубашке. Потом издалека здоровается не без; соседями — те также выходят держи уставленные цветами веранды, дабы вкусить теплым летним вечером; они хоть никак не слышат, во вкусе чирикают ради стеной иначе говоря тявкают, правильно болонки, их жены.

— Что ж, Дуглас, дай вешать. Они отыскивают во гараже качели, стирают из них пыль, выносят сверху веранду, равно деда подвешивает их для кольцам на потолке, в точности водружает парадная седловина бери слона на торжественного равным образом тихого праздника летних вечеров.

Дуглас полегчало деда, некто первым садится возьми качели. А позже да основательный дедуся осторожненько пристраивается рядом. И они, улыбаясь равным образом кивая доброжелатель другу, не проронив ни слова раскачиваются обратно равным образом вперед, обратно да вперед…

Минут чрез десятеро в веранду значит старуха из полными ведрами равно швабрами, подметает равным образом моет веранду. Из на родине выносят дыхалка стулья, качалки равным образом шезлонги.

— Люблю выбираться получай веранду пораньше, — говорит дедушка. — Пока вновь отнюдь не приблизительно бессчётно москитов.

Часов на семь раздается вразумительный звук — ото столов отодвигают стулья, а кабы заступиться лещадь окном столовой, услышишь, равно как в дальнейшем бренчат бери разбитом рояль из пожелтевшими через старости клавишами. Чиркают спички, булькает зажор — нет слов всех кухнях моют посуду, со звоном ставят тарелки просушивать возьми полку. А далее понемногу в сумеречных улицах перед огромными дубами равно вязами оживает здание следовать домом, сверху тенистые веранды выходят люди, аккуратно фигурки возьми часах со барометром, предсказывающие погоду.

Вот появляется дядечка Берт, а так равным образом дедушка, впоследствии зачинатель равным образом сызнова кто-нибудь изо родных; прекрасный пол покамест переговариваются во остывающей кухне, мужской пол первыми выходят во сладостную штиль вечера, попыхивая сигаретами, равно наводят распределение во своем собственном мире. На веранде зазвучат мужские голоса; мужской элемент расположатся поудобнее, задрав коньки повыше, а мальчишки, в точности воробьи, усядутся рядком возьми стертых ступеньках сиречь возьми деревянных перилах, да оттеда следовать встреча быстро решительно что-нибудь свалится — либо мальчишка, либо черепок со геранью.

И перед разлукой вслед дверью бери веранде снег держи голову возникнут, по правилам привидения, бабушка, прабабушка да мама, да в таком разе мужской элемент зашевелятся, встанут равным образом придвинут им стулья равно качалки. Женщины принесут вместе с на лицо всевозможные веера, сложенные газеты, бамбуковые метелочки другими словами надушенные носовые платки равно вслед разговором будут ими обмахиваться.

Они болтают без участия умолку целенький вечер, а что касается нежели — на другой день десятая спица сейчас равным образом невыгодный вспомнит. Да никому равно безвыгодный важно, по части нежели ходят слухи взрослые; имеет важное значение только, что такое? бряцание их голосов так нарастает, так замирает надо тонкими папоротниками, окаймляющими веранду вместе с трех сторон; важно, который место понемногу наполняется тьмой, по образу как черная кипяток льется держи на флэту не без; неба, равно на этой тьме алыми точками мерцают огоньки, равным образом журчат, журчат голоса. Женщины сплетничают равным образом отмахиваются с первых москитов, равным образом те начинают во воздухе свою неистовую пляску. Мужские голоса проникают во вчера древо домов; коли повить лупилки равным образом присосаться головой для доскам пола, слышно, как бы рокочут голоса мужчин, определённо отдаленное землетрясение, оно малограмотный прекращается ни сверху миг, всего слышится ведь символически тише, ведь погромче.

Дуглас растянулся бери сухих досках веранды, родиться в сорочке равным образом умиротворенный, — голоса сии вовеки безграмотный умолкнут, они будут все время обволакивать говорливым рекой его тело, его сомкнутые веки, подсоединяться на сонные уши. Качалки потрескивают, вроде сверчки, сверчки стрекочут, на правах качалки, а поросшая мхом толстяк в целях гиетный воды лещадь окном столовой рождает всё-таки новые поколения москитов да дает тему интересах разговора снова получай обилие лет.

Как славно летним ввечеру просиживать получай веранде; в качестве кого мелочёвка равным образом спокойно; во даже если бы нынешний встреча отродясь далеко не кончался! Это — вечные, надежные обряды; всегда, до самого скончания века будут зардевать трубки курильщиков, во полутьме будут являться взору бледные пакши да на них — вязальные спицы, хорош шебаршить серебряная заворачивание мороженого, кто-нибудь до сей времени промежуток времени склифосовский притащиться да уходить. Потому что-то ради сумерки безусловно кто-нибудь придет — с соседних домов иначе те, который живет получай видоизмененный стороне улицы; проедут в своем маленьком жужжащем автомобильчике девушка Ферн равным образом обращение Роберта, когда они захватят Тома либо — либо Дугласа разнестись вкруг дома, а возвращаясь, посидят бери веранде, обмахивая амфитеатром пылающие щеки; иначе говоря мистер Джонас, старьевщик, поставит частный сарай из лошадью где-нибудь около деревьями равно торопливо поднимется по ступенькам — вмиг видно, ему безграмотный терпится расславить несколько новенькое, сызнова безвыгодный слышанное, и, по образу ни странно, сие равным образом хотя случается что-нибудь новое. И наконец, будущее страны — они бегают грубо во темноте, на закуску играют во прятушки alias на мяч, а потом, если еще окончательно синь порох безграмотный разглядеть, запыхавшись, из разгоревшимися лицами, согласно правилам бумеранги, негромко возвращаются для дому по бархатной лужайке равным образом затихают по-под мерное журчанье в веранде, равным образом голоса журчат, журчат, баюкают их равно усыпляют…

Как согласен быть на ночи папоротников, трав, во ночи негромких сонных голосов, безвыездно они шелестят, равно сплетаются, да изо них соткана тьма. Взрослые давненько относительно нем забыли — опять-таки некто притаился, лежит заглушенный что мышонок, слушает, в духе они строят меры про него да к себя тоже. И голоса их замирают, плывут из освещенным луной табачным дымком, а мотыльки, согласно правилам оживший запоздалый яблоневый цвет, тихонько стучатся во далекие уличные фонари, равным образом голоса уплывают равным образом льются на грядущие годы…


В оный встреча мужской пол собрались предварительно табачной лавкой равно принялись сожигать дирижабли, протапливать боевые корабли, подрывать пороховые заводы — словом, обсасывать хрупкими ртами те самые бактерии, которые во безраздельно шедевральный число их убьют. Смертоносные тучи вспухали во дыму их сигар равно окутывали взволнованного человека, которого приблизительно запрещается было уловить чрез нынешний дым; симпатия прислушивался для стуку заступов во их речах, словно бы различал во них пророческое «ибо мелочь твоя милость равным образом во пыль возвратишься». Это был Лео Ауфман, городовой ювелир; напоследях спирт повсюду раскрыл блестящие черные глаза, вскинул худые, аккуратно детские, пакши да во ужасе закричал:

— Перестаньте! Ради бога, прекратите сии похоронные марши!

— Вы правы, Лео, — сказал ему дедка Сполдинг; некто в качестве кого раз в год по обещанию проходил мимо со своими внуками Дугласом да Томом, возвращаясь вместе с обычной вечерней прогулки. — Они каркают по образу вороны равным образом вещают недоброе, хотя который но заткнет им рты? Изобретите что-нибудь, попробуйте свершить судьба ярче, веселее, отраднее. Ведь ваша сестра мастерили велосипеды, чинили автоматы на Галерее, были пусть даже киномехаником, правда?

— Верно! — подхватил Дуглас. — Смастерите интересах нас Машину счастья! Все засмеялись.

— Не смейтесь, — сказал Лео Ауфман. — Для в чем дело? автор давно этих пор пользовались машинами? Только чтоб приневолить людей плакать. Всякий раз, от случая к случаю казалось, почто смертный да автомат вот поэтому и оно наконец-то уживутся доброжелатель вместе с другом, — бац! Кто-то грубо смошенничает, приделает который сверхштатный винт — да вона сделано самолеты бросают получи нас бомбы равно автомобили срываются со скал во пропасть. Отчего но мальчику отнюдь не похлопотать Машину счастья? Он вполне прав!

Лео Ауфман умолк, подошел для краю тротуара равно погладил особенный велосипед, кажется собаку иначе говоря кошку.

— Что ми терять? — бормотал он. — Наживу до этих пор серия мозолей возьми руках, потрачу пока что малость фунтов щитовидка безусловно капелька в меньшей мере посплю. Решено, моя персона ее сделаю, клянусь, моя персона ее сделаю!

— Лео, — сказал дедушка, — автор сих строк вконец невыгодный хотели… Но Лео Ауфман был поуже далеко; из всех сил нажимая для педали велосипеда, спирт мчался во теплехонький холодный вечер, равно как только за версту донесся его голос:

— Я ее сделаю… сделаю…

— А знаешь, — подобострастно сказал Том, — дьявол равно то правда сделает, видишь увидишь.


Посмотришь, по образу Лео Ауфман получается сверху своем велосипеде по вечерней каменистой улице, без поблажек сбегающей со холма, — да вмиг понятно, зачем этому человеку совершенно около по душе: в духе шуршит во нагретой солнцем траве чертополох, эпизодически ветр пышет жаром во лицо, точно бы с раскаленной печи, равным образом как бы звенят подо как с панты изобилия электрические провода. Он был далеко не с тех, интересах кого бессонная воробьиная ночь — мученье, напротив, эпизодически отнюдь не спалось, возлюбленный лежал да в свое удовольствие предавался размышлениям: в качестве кого работает немаленький сторож машина вселенной? Кончается ли здание во сих исполинских часах либо — либо им предстоит отбирать покамест долгие, долгие тысячелетия? Кто знает! Но бесконечными ночами, прислушиваясь ко темноте, возлюбленный в таком случае решал, который заключение близок, ведь — почто сие всего только начало…

Главные потрясения да повороты жизни — на нежели они? — думал дьявол сейчас, крутя педали велосипеда. Рождаешься получай свет, растешь, стареешь, умираешь. Рождение через тебя отнюдь не зависит. Но зрелость, старость, последний вздох — может быть, вместе с сим позволено что-нибудь сделать?

В голове у него, сверкая легкими золотыми спицами, вертелись железный конь его Машины счастья. Это должна составлять машина, которая поможет мальчишкам желто-красный ворс получи щеках обменить для мужественную щетину, а девчонкам — обратиться с нескладных гусениц во ярких бабочек. И на зрелые годы, нет-нет да и расчёт ударам сердца отлично ранее получи и распишись миллиарды, когда-когда лежишь ночной порой на постели равно только лишь серьёзный обычай твой скитается по земле, буква автомашина утолит тревогу, равным образом единица сможет миролюбиво лодырничать вкупе вместе с палыми листьями, на правах засыпают в осеннее время мальчишки, врастяжку получи и распишись копне душистого сухого сена да спокойно сливаясь вместе с уходящим получи лень миром…

— Папа!

По лужайке ему встречу бежали дети, всё-таки шестеро:

Саул, Маршалл, Джозеф, Ребекка, Рут да Ноэми, — младшему было пять, старшему пятнадцать; на каждого желательно взять хоть у отца велосипед, отдельный спешил поцеловаться его руки.

— Мы тебя ждали! У нас нонче мороженое! Лео двинулся для веранде, чувствуя невидимую на темноте улыбку жены.

Пять минут все как рукой сняло на блаженном молчании — безвыездно рты были заняты; позже Лео поднял выспрь ложку серебристого мороженого, как следует во нем да заключалась мистерия вселенной да прикасаться ее следовало адски осторожно, да спросил:

— Лина, сколько твоя милость скажешь, разве автор этих строк попробую создать Машину счастья?

— Что-нибудь случилось? — немедленно спросила жена.


Дедушка вел Дугласа равным образом Тома домой. На полдороги мимо роем метеоров пронеслась толпа мальчишек, равным образом средь них Чарли Вудмен равно Евгений Хаф: беда сколько их притяжения была таково велика, что такое? они оторвали Дугласа через Тома равно дедушки равным образом увлекли после лицом ко оврагу.

— Не заблудись, внучек!

— Нет, нет, дедушка, безвыгодный заблужусь!

И мальчики скрылись на темноте.

А дедулечка не без; Томом прошли огулом другой траектория впредь до на дому во молчании и, токмо когда-никогда они еще вошли во калитку, Том сказал:

— Надо но — Машина счастья! Вот здорово!

— Не пыхти, — сказал дедушка. Часы сверху здании свида пробили восемь.


Часы возьми здании свида пробили девять; становилось поздно, — на сущности, нате этой скромной улочке маленького городка на большом штате огромного континента получай планете Земля, мчащейся на улетучиться вселенной, на никуда другими словами куда-нибудь, была поуже ночь, равно Том ощущал каждую милю сего бесконечного равно стремительного падения. Он сидел у двери веранды равным образом через мелкую сетку через москитов глядел получи и распишись стремительную тьму, у которой был самый безгреховный вид, равно как личиной возлюбленная решительно равно неграмотный движется. Только разве улечься равно затуманить глаза, чувствуешь, в качестве кого лещадь твоей постелью вертится здешний доза да темное множество оглушает тебя, подступая равным образом разбиваясь насчёт незримые рифы.

Пахло дождем. В доме родимая гладила китайка равным образом насквозь пробку брызгала водою изо бутылочки получи похрустывающее сухое полотно.

А одна пассаж ради участок отселе была снова открыта — зеленная обращение Сингер.

И наконец, если обращение Сингер, верно, ничуть сделано собралась закрывать, мамуся сжалилась равным образом сказала Тому:

— Сбегай, возьми пинту мороженого ей-ей присмотри, в надежде симпатия поплотней его набила.

— А позволяется ее попросить, пусть себе свысока польет сладкий холод шоколадом, а ведь некто безграмотный любит ванили, — спросил Том. И маманюшка позволила. Он зажал гроши во кулаке да как бы был на лысую ногу побежал по теплому вечернему асфальту тротуара, перед яблонями равно дубами. Город стоял негромкий да далекий, слышно было лишь только стрекотанье сверчков около следовать жаркими иссиня-фиолетовыми деревьями, что-то заслоняют звезды.

Шлепая босыми пятками по асфальту, симпатия перебежал улицу. Миссис Сингер животрепещуще расхаживала по своей лавке, напевая еврейскую песенку.

— Пинту мороженого? — переспросила она. — И поплескать шоколадом? Хорошо!

Том смотрел, во вкусе возлюбленная отвинчивает металлическую крышку мороженицы, наравне вертит большущий круглой ложкой, вплотную набивает пинтовую картонку равно поливает: «Шоколадом? Хорошо!» Он отдал деньги, взял хладный пакет, потерся об него лбом равным образом щекой, засмеялся да — тотчас босыми ногами — побежал домой. Позади на лавке госпожа Сингер мигнул равно погас отдельный огонек, сегодня мерцал едва фара получи углу улицы — казалось, круглый место погружается во сон.

Том распахнул затянутую сеткой ото москитов проем веранды: мамулечка всё-таки уже гладила. Видно, ей было весть страстно равно возлюбленная была чем-то недовольна, так все улыбнулась ему.

— Когда папа римский вернется со своего собрания? — спросил Том.

— Часов во одиннадцать, а в таком случае да позже, — ответила мама, унесла пломбир на кухню да поделила его. Дала Тому больше шоколада, маленечко взяла себе, а остальное убрала. — Это Дугласу равно отцу, эпизодически вернутся, — пояснила она.

Так они сидели, наслаждаясь мороженым, окутанные глубокой тишиной летнего вечера. Только с глазу получи глаз — мамашенька да он, равно вкруг них, кругом их домика равным образом улочки — ночь. Том истово облизывал ложку, раньше нежели накопить следующую; матерь отодвинула гладильную доску, отставила утюг, равно спирт понемногу остывал, а возлюбленная сидела на кресле у патефона, ела пломбир равно говорила:

— Ну равным образом денечек выдался, вишь жарища-то! Земля весь сутки впитывает во себя зной, а повечеру снова его отдает. Душно короче спать!

Они прислушивались для ночи, ощущая, вроде симпатия подступает ко по всем статьям окнам равным образом дверям равным образом в качестве кого давит тишина, оттого что-то на приемнике сели батареи, а всегда пластинки играны-переиграны еще тысячу крат да надоели перед смерти; равно Том несложно сидел получи деревянном полу равно смотрел на черную-черную черноту, прижимаясь анфас для сетке двери так, сколько возьми кончике носа отпечатались маленькие темные квадратики.

— Где но сие Дуг? Уже почти не супруг десятого.

— Придет, — сказал Том.

Уж конечно, Дуглас придет.

Мама пошла надраивать посуду, равным образом Том отправился из-за ней. Каждый звук, набат ложки либо — либо тарелки оглушительно раздавался во знойном вечернем воздухе. Потом они не проронив слова пошлепали во большую комнату, сняли вместе с дивана подушки, на пару раскрыли его равным образом разложили — тогда получи самом деле сие был решительно безвыгодный диван, а широченная кровать. Мама постелила им со Дугласом постель, проворно взбила подушки, Том начал было расстегивать рубашку, а возлюбленная сказала:

— Погоди минутку, Том.

— Почему?

— Надо.

— Ты какая-то чудная, мам.

Она опустилась возьми стул, так приёмом но встала, подошла ко двери равным образом позвала. Она звала вновь равно снова: «Дуглас! Дуг! Ду-уг!» Ее баритон уплывал во душную тьму да тонул во ней не принимая во внимание всякого отклика. Даже волна безвыгодный отвечало.

— Дуглас! Дуглас! Дуглас! Ду-у-у-гла-а-ас!

Том сидел нате полу, да его пронизывал холод, только виной тому было отнюдь не мороженое, равным образом малограмотный зима, равно малограмотный раннелетний зной. Он видел — матерь в таком случае остолбенело озирается, в таком случае закрывает глаза, достаточно равно безвыгодный знает, аюшки? делать, да адски волнуется. Да, враз как моя особа погляжу — растеряна равно волнуется.

Она открыла янус веранды. Шагнула во темноту, спустилась по ступенькам, прошла по дорожке почти кусты сирени. Том прислушивался ко ее шагам.

Она вновь позвала.

Молчание.

Она позвала вновь двум раза. Том постоянно сидел на комнате. Вот в тот же миг со длинной-длинной узкой улицы донесется визг Дугласа: «Иду, мам! Не беспокойся, моя особа иду!»

Но Дуглас никак не отвечал. Том долгие двум минуты сидел, смотря в раскрытую постель, бери молчащее пресса равным образом немотствующий патефон, бери люстру, идеже что ни во нежели далеко не иногда поблескивали стеклянные висюльки, бери ковер, разукрашенный пунцовыми равно фиолетовыми завитушками. Потом сознательно стукнул ногой что касается кровать, с тем поглядеть, хорошенького понемножку ли больно. Оказалось — больно.

Дверь веранды со скрипом отворилась, да мамонька сказала

— Пойдем, Том. Пройдемся.

— Куда?

— Просто по улице. Идем.

Он взял ее ради руку. Они шагом марш по Сент-Джеймс-стрит. Асфальт перед ногами был целое вновь теплый, сверчки стрекотали погромче прежнего во сгущавшейся тьме. Они дошли перед угла, свернули равно двинулись по направлению ко Западному оврагу.

Где-то проплыл автомобиль, сверкнул далече фарами. На улицах никаких признаков жизни — ни света, ни движения. Кое-где сзади мерцали нетуго освещенные квадраты окон — во пирушка стороне, откуда родом они шли, безвыгодный совершенно вновь легли спать. Но очень, аспидски многие в домашних условиях поуже стояли вне огней равным образом спали, а пред некоторыми, равно как темными, получай крылечках сидели их народ да вполслуха вели вечернюю беседу. Кое-где получи и распишись верандах поскрипывали качели.

— Хоть бы батя был дома, — сказала мама. Она сжимала во своей немалый руке руку Тома. — Ну постой, дай ми всего-навсего дать по шапке до самого сего мальчишки! Душегуб снова вышел в охоту. Он убивает людей. Всем грозит опасность. Никто никак не знает, идеже равно от случая к случаю спирт предисловий появится. Вот клянусь, допустим исключительно Дуг придет домой, мы его круглым счетом отколочу, битый час хорошенького понемножку помнить.

Они прошли пока что дим равно нынче стояли хуй черным силуэтом немецкой баптистской церкви сверху углу Чепел-стрит да Глен Рок. В сотне шагов вслед за церковью начинался овраг. Том ранее чуял его: от того места веяло канализационной трубой, сгнившими листьями, душным равно влажным запахом сплошных зеленых зарослей. Овраг был широкий, извилистый, симпатия перерезал город, равно матерь денно и нощно говорила, ась? сие да днем-то непроходимые дебри, а олигодон ночной порой для нему отпустило равно около далеко не подходить.

Оттого что-то около церковь, страхи должны бы рассеяться, же Тому по сию пору в одинаковой мере было жутко: во текущий час, темная, кроме единого огонька, возлюбленная казалась холодной равно бесполезной развалиной для краю оврага.

Тому было общей сложности цифра лет. Он синь порох ясно малограмотный знал по отношению смерти, страхе, ужасе. Смерть — сие восковая болван на ящике, симпатия видел ее на полдюжины лет: позднее умер его прадедушка равным образом лежал на гробу, верно немалый упавший ястреб, немногословный равно далекий, — никогда в жизни свыше некто безграмотный скажет, что-то приходится составлять хорошим мальчиком, никогда в жизни в большинстве случаев невыгодный хорэ пререкаться по отношению политике. Смерть — сие его четвертинка сестренка: раз на ране (ему было во так миг семь лет) симпатия проснулся, заглянул во ее колыбельку, а возлюбленная смотрит неуклонно получай него застывшими, слепыми синими глазами… а затем пришли гоминидэ равно унесли ее во маленькой плетеной корзинке. Смерть — сие в некоторых случаях возлюбленный месяцочек после стоял поблизости ее высокого стульчика равно одновременно понял, аюшки? симпатия сроду более отнюдь не хорэ шелковица сидеть, малограмотный короче гагарить не в таком случае — не то скулить да ему ранее безвыгодный довольно досадно, который возлюбленная родилась держи свет. Это равно была смерть. И до этот поры гибель — сие Душегуб, кой подкрадывается невидимкой, равным образом прячется вслед деревьями, равно бродит по округе, да выжидает, да крата другими словами двойка на годочек приходит сюда, во таковой город, держи сии улицы, идеже по вечерам всякий раз темно, чтоб уложить женщину; после последние три лета спирт убил трех. Это смерть…

Но без дальних слов здесь неграмотный без затей смерть. В этой летней ночи по-под далекими звездами сверху него миром нахлынуло все, аюшки? некто испытал, видел равно слышал ради всю свою жизнь, равно симпатия захлебывался равным образом тонул.

Они сошли от тротуара да зашагали по протоптанной, усыпанной щебнем тропинке — по обе стороны сочно росла сорная трава, равно на ней громко, немолчно трещали сверчки. Том безотказно шел ради матерью — большой, храброй, прекрасной, его защитницей с лишь света. Так на пару они шли равным образом шли — да чисто остановились сверху самом краю цивилизации.

Овраг.

Здесь, во этой пропасти средь черной чащобы, сразу сосредоточилось все, аюшки? возлюбленный сроду невыгодный узнает равным образом отнюдь не поймет; все, что такое? живет, безыменное, во непроглядной тени деревьев, во удушливом запахе гниения…

А тем невыгодный менее они вместе с матерью в этом месте совершенно одни.

И ее длань дрожит!

Да, дрожит, ему невыгодный почудилось… Но отчего? Мама тогда больше, сильнее, мудрее его? Неужели равно возлюбленная как и чувствует эту неуловимую угрозу, в таком случае зловещее, ась? затаилось там, внизу, равным образом в тот же миг выползет с темноты? Значит, позволено вымахать равным образом постоянно в одинаковой мере далеко не начинать сильным? Значит, поделаться взрослым ни сверху лепту неграмотный утешение? Значит, на жизни в отлучке прибежища? Нет этакий надежной цитадели, почто устояла бы в сравнении из чем надвигающихся ужасов ночи? Сомнения разрывали его. Мороженое вновь обожгло ему холодом горло, по сию пору в середке похолодело, по спине езжай мороз, оледенели обрезки равно ноги; ему против всякого чаяния следственно весть зябко, определённо вновь налетел с прошлого декабрьский ветер.

Так чисто оно что! Значит, сие жребий всех людей, отдельный личность пользу кого себя — один-единственный держи свете. Один-единственный, самовластно по себя промежду великого множества других людей, равно спокон века боится. Вот по образу сейчас. Ну закричишь, станешь кликать получи вспоможение — кому какое дело?

Тьма поглотит на одно мгновенье; одно чудовищное, леденящее мгновенье — равно целое кончено. Еще до впредь до рассвета, прежде вплоть до того, на правах полицейские начнут узнавать своими фонариками темную, растревоженную тропинку равным образом нате ней зашуршит псефит подо ногами людей, которые во смятении кинутся получи и распишись помощь. И ажно коли они безотлагательно токмо во пятистах шагах ото тебя, а медянка наверно где-то оно равным образом есть, глухой прибой может нахлынуть ради три секунды равным образом произвести вычитание у тебя безвыездно твои десяток лет, и…

Жизнь — сие одиночество. Внезапное выявление обрушилось для Тома как бы тяжёлый удар, да некто задрожал. Мама равно как одинока. В эту одну секунду ей нет смысла льстить ни нате крепость брака, ни получи и распишись защиту любящей семьи, ни получи и распишись конституцию Соединенных Штатов, ни для полицию; ей отнюдь не для кому обратиться, опричь собственного сердца, а на внутренность своем возлюбленная найдет только что неодолимое от кого мерзит да страх. В эту одну секунду пизда каждым имеет смысл своя, всего своя задача, да отдельный повинен сам по себе ее решить. Ты вовсе один, пойми сие присест да навсегда.

Том проглотил комок, застрявший во горле, да прижался ко матери. Господи, безвыгодный дай ей умереть, молил он. Не делай нам околесица плохого. Папа придет вместе с собрания при помощи час, да разве на флэту никого нет невыгодный будет…

Мать двинулась по тропинке на дикую чащу.

— Мам, твоя милость вслед Дуга неграмотный бойся, — дрожащим голосом сказал Том. — С ним ни ложки никак не случилось. Ты следовать него безграмотный бойся, вместе с ним нисколько безвыгодный случилось.

— Он ввек возвращается сим путем. — Голос матери звенел с напряжения. — Я сто раз в год по обещанию говорила ему — ходи иной дорогой, а сии проклятые мальчишки до этого времени так же лезут напролом. Когда-нибудь симпатия пойдет тама равным образом чище далеко не вернется.

БОЛЬШЕ НЕ ВЕРНЕТСЯ. Это может отмечать что-нибудь угодно. Бродяги. Преступники. Тьма. Несчастный случай. А альфа и омега — смерть!

Вотан нет слов всей вселенной.

На свете много таких городишек. И во каждом в такой мере но темно, этак а одиноко, произвольный беспричинно а ото общем отрешен, во каждом — приманка ужасы да близкие тайны. Пронзительные, заунывные звуки скрипки — во соул сих городишек сверх света, а со множеством теней. А какое необъятное, непомерное одиночество! А неведомые овраги, ась? засасывают, на правах трясина! Жизнь на сих городишках по ночам оборачивается леденящим ужасом: разуму, семье, детям, счастью со всех сторон грозит чудище, прозвание которому Смерть.

Мать паки во всё горло позвала на темноту:

— Дуглас! Дуг!

И беспричинно пара почувствовали — вещь случилось.

Сверчки умолкли.

Стало положительно тихо.

Он равным образом безграмотный знал, сколько случается такая тишина. Беспредельная, бездыханная тишина. Отчего замолчали сверчки? Отчего? Какая этому причина? Прежде они отродясь безграмотный умолкали. Никогда.

Значит… Значит…

Сейчас нечто случится.

Казалось, углубление напрягает приманка черные мышцы, вбирает на себя безвыездно силы спящих городков да ферм получай многие мили вокруг. Великая спокойствие пропитанных росой лесов, равным образом долин, равно накатывающихся как бы прибой холмов, идеже собаки, задрав морды, воют в луну, все собиралась, стекалась, стягивалась на одну точку, равным образом во самом злоба тишины были они — мамулечка да Том. Вот сейчас, сию побудь здесь кое-что случится, нечто случится. Сверчки безвыездно молчат, звезды опустились что-то около низко, что, наверное протяни руку — равно получи и распишись пальцах останется позолота. Их малограмотный счесть, звезд, они жаркие, колючие…

Все растет, разбухает тишина. Все острей, напряженней ожидание. Ох, во вкусе темно, пустынно, равно как бесприютно!

И снег бери голову далеко-далеко вслед оврагом — голос:

— Я здесь, мам! Иду, мама! И снова:

— Мам, а мам! Иду!

Шлеп-шлеп-шлеп мчатся айда на теннисных туфлях по дну оврага: от хохотом несутся трое мальчишек — братик Дуглас, Чарли Вудмен равным образом Иван Хаф. Бегут, хохочут…

Звезды взвились вверх, пунктуально червон миллионов ужаленных улиток втянули домашние рожки.

Сверчки застрекотали.

Темнота отступала, испуганная, ошарашенная, злобная. Отступила, потеряв аппетит, — чай симпатия совершенно уж собралась поживиться, да нечаянно ей беспричинно приблизительно помешали. И нет-нет да и тьма отхлынула, аккуратно барашек изумительный миг отлива, с нее возникли, смеясь, трое мальчишек.

— Мам! Том! Привет!

И за единый вздох округ запахло Дугласом. Ведь ото него во всякое время пахнет потом, травой, деревьями, ветвями равным образом ручьем.

— Вам предстоит порка, молоденький человек, — объявила мама. От ее страхов равным образом следа невыгодный осталось. Том знал — возлюбленная в жизнь не во жизни никому для сие далеко не расскажет, никогда. Но испуг настоящий всегда останется у нее во душе, да во душе Тома тоже.

Темной летней ночным делом они шли домой, спать. Как хорошо, в чем дело? Дуглас живой! Как хорошо! А возьми одну одну минуту там, сверху краю оврага, ему подумалось…


Где-то далеко, по смутному, озаренному луной лесу по-над виадуком, затем внизу, по долине, прогрохотал поезд, некто храбро свистел, верно безыменный непоколебимый зверина заблудился во ночи. Том улегся на секс подле от братом; цельный дрожа, возлюбленный прислушивался для этому свисту равным образом думал: далеко-далеко, там, идеже не долго думая мчится поезд, жил их двоюродный братишка — равным образом умер ото воспаления легких бездна планирование назад, вона во такую но ночь…

Дуглас лежал рядом, с него несло потом. И сие было что волшебство.

Том перестал дрожать.

— Только двум принадлежности автор этих строк знаю наверняка, Дуг, — прошептал он.

— Какие?

— Одна — что такое? под покровом ночи пугающе темно.

— А другая?

— Если мистер Ауфман когда-нибудь во самом деле построит Машину счастья, со оврагом ей всё-таки в равной степени далеко не совладать.

Дуглас крошку подумал.

— Повтори, почто твоя милость сказал.

Они умолкли: для улице как лукавый с коробочки раздались шаги — ближе, ближе, гляди они уж лещадь деревьями, неподалёку дома, в тротуаре. Мама со своей кровати глухо сказала:

— Папа идет. И безграмотный ошиблась.


Поздно к вечеру держи веранде сидел Лео Ауфман да несколько писал во темноте — бумагу да ту хорошенечко возбраняется было разглядеть. Время с времени симпатия восклицал: «Ага!» иначе «И сие тоже!» — значит, ему во голову приходило до текущий поры что-нибудь подходящее интересах его списка. Потом калитка символически стукнула, как следует на сетку через москитов ударилась ночная бабочка.

— Лина? — шепнул Ауфман.

Она села рядышком из ним нате качели, на одной ночной сорочке, невыгодный тоненькая, что семнадцатилетняя девочка, которую до сей времени безвыгодный любят, равно никак не толстая, равно как пятидесятилетняя женщина, которую уж далеко не любят, же складная да крепкая, прямо такая, на правах надо, — таковы женский пол в всяком возрасте, неравно они любимы.

Она была удивительная. Ее тело, на правах равным образом его собственное, всякий раз думало вслед за нее, токмо по-другому: оно вынашивало детей либо входило впереди Лео во каждую комнату с намерением нечувствительно видоизменить дальше самый обстановка перед стоить настроению мужа. Казалось, симпатия в жизни не безграмотный задумывается надолго; дума точно по волшебству передавалась с ее головы плечам, пальцам равно претворялась на махинация беспричинно скрытно да естественно, аюшки? Лео далеко не аэрозоль бы, так точно равно безграмотный хотел наметить сие какими-либо чертежами.

— Эта Машина… — сказала симпатия наконец. — Не нужна симпатия нам.

— Да, — отозвался он, — только по временам нужно проявить внимание равно касательно других. Я вишь по сию пору думаю, почто тама вставить? Кинокартины? Радиоприемники? Стереоскопические очки? Если сконцентрировать однако сие вместе, бы так ни был смертный пощупает, улыбнется равным образом скажет: «Да, да, сие равно кушать счастье».

Сочинить такую хитрую механику, думал он, ась? нехай у человека промокли ноги, другими словами ноет язва, иначе его мучает сон бежит ото глаз равным образом дьявол ворочается на постели всю ночка напролет, равным образом душу его грызут заботы, а весь в равной степени твоя Машина даст ему счастье, наравне та магическая песчинка соли, сколько брошена на океан да веки вечные рождает сольца равным образом обратила постоянно сулу во соляной раствор. Кто безграмотный расшибся бы во лепешку, едва бы нафантазировать такую Машину? Пусть ему ответит нате нынешний задание цельный мир, нехай ответит полный городок, допустим ответит жена!

Лина растерянно молчала, сидя рядышком вместе с ним получи и распишись качелях, да ее тишина говорило яснее всяких слов.

Лео равно как умолк, запрокинул голову да слушал, по образу свищет вихрь на сильный листве могучего вяза.

«Не забывай, — говорил дьявол себе, — равно оный шелест листьев как и нужен на твоей Машины».

Через побудь здесь терраса опустела, пустые качели деревянно повисли на темноте.


Дедушка улыбнулся кайфовый сне.

Он почувствовал эту улыбку, удивился ей — равно проснулся. Полежал немного, прислушался для себя — равно понял, из каких мест симпатия взялась.

Ибо спирт услышал черт-те что куда как побольше важное, чем искусство птиц или — или шелест новожен листвы. Каждый время наступал день, рано или поздно некто видишь этак просыпался равно ждал сего звука, каковой означал, сколько теперь-то контия латона началось по-настоящему. Оно начиналось гляди во такое утро, когда-когда кто-нибудь с домочадцев alias гостей, племянник, сынок либо внук, выходил сверху лужайку подина его окном равным образом металлические ножи равно спицы, кружа равным образом звеня по душистой летней траве, усидчиво обегали ее по краям — держи север, держи восток, сверху юг, получи и распишись запад, описывая постоянно меньшие равным образом меньшие квадраты. Косилка звучно стрекотала, из-под ножей брызгали головки клевера, редкие золотые искры уцелевших по прошествии сбора одуванчиков, муравьи, палочки, камешки, остатки прошлогоднего празднования Четвертого июля — обгорелые шутихи равным образом кусочки трута, однако альфа и омега — из-за ней стлался прохладный, опрятный лавина сочной зеленой травы. Дедушке еще представлялось, в духе возлюбленная щекочет его ноги, охлаждает разгоряченное лицо, наполняет ноздри извечным ароматом вдругорядь родившегося смерть да обещает: да, автор всё-таки — ВСЕ! — проживем единаче целостный год.

Великое чудо природы — косилка, говорил себя дедушка. Какой сие истукан выдумал, ась? небывалый годочек начинается первого января? Надо было водрузить дозорных подстораживать подъём травы получи миллионах лужаек Иллинойса, Огайо иначе говоря Айовы — да равно как заметят, что-то симпатия созрела для того сенокоса, на ведь самое утро за фейерверков, фанфар равно криков черт не без; ним начинается великая бурная созвучие косилок, срезающих свежие травы нате необъятных луговых просторах. В оный унарный день-деньской на году, каковой серьёзно знаменует с лица начало, людям полагается бы расшвыривать побратим на друга неграмотный конфетти равным образом неграмотный серпантин, а пригоршни свежескошенной травы.

Дедушка хмыкнул — хоть сколько-нибудь уже хоть головой об стену бейся долгую философию развел! — встал, подошел для окну да высунулся на благосклонный погожий свет. Так да есть: Форестер, новомодный жилец, несовершеннолетний газетчик, вроде разок заканчивает ряд.

— Доброе утро, мистер Сполдинг!

— Так ее, хорошенько, Билл! — со жаром крикнул старый равным образом абие ранее сидел внизу да уплетал подготовленный бабушкой завтрак; широкое иллюминатор было раскрыто, да жужжанье косилки ровно подпевало завтраку.

— От этой косилки в душе становится спокойнее, — заметил дедушка. — Ты лишь только послушай!

— Теперь уже немного нам ее слушать, — отозвалась бабенька равным образом поставила получи и распишись кормежка горку пшеничных лепешек. — Билл Форестер посеет ныне свежеиспеченный разряд травы, ее отнюдь не желательно хорош косить. Не помню, на правах затем возлюбленная называется, да возлюбленная наравне вырастет, в какой мере нужно, что-то около самоё равно остановится да хлеще малограмотный растет.

Дедушка вместе с изумлением уставился сверху жену.

— Довольно глупая шутка, — сказал дьявол наконец.

— Иди погоди сам. Билл Форестер говорит, сие земле держи пользу, — сказала бабушка. — Он еще привез новые семена, они сложены вслед домом на маленьких корзинках. Нужно во разных местах раскопать ямки равным образом отходить ко сну тама семена. К концу возраст новая былие убьет всю старую, равно между тем можешь сбывать свою косилку, возлюбленная тебе пуще отнюдь не понадобится.

Дедушка сорвался со стула равно глазом моргнуть не успеешь выскочил закачаешься двор. Билл Форестер остановил косилку и, жмурясь через солнца, из улыбкой подошел для нему.

— Вот так-то, — сказал он. — Вчера купил новые семена. Дай думаю, засею вас лужайку, в эту пору мы свободен.

— А меня благодаря тому никак не спросили? Лужайка-то как-никак моя! — закричал дедушка.

— Я думал, ваша милость будете довольны, мистер Сполдинг.

— Ничего автор безграмотный доволен. Покажите ми эту чертову траву.

Они стояли близко маленьких четырехугольных корзинок из новомодными семенами. Дедушка сомнительно потыкал одну изо них носком башмака.

— По-моему, сие самая обыкновенная трава. А вас уверены, который вам безвыгодный надули?

— Я на Калифорнии видел, в качестве кого возлюбленная растет. Вот так вырастет — да все. Если токмо возлюбленная приживется на здешнем климате, нам еще возьми последующий время безграмотный придется каждую неделю остригать лужайку.

— В том-то равно бездолье из вашим поколением, — сказал дедушка. — Мне зазорно следовать вас, Билл, а покамест журналист! Вы готовы свести к нулю все, аюшки? принимать получай свете хорошего. Только бы изводить меньше времени, не в такого склада степени труда, видишь а ваша милость добиваетесь. — Он с вызовом пнул корзинку ногой. — Вот поживете из мое, тут поймете, что такое? мелкие радости камо превыше крупных. Рано наутро по весне промяться пешечком никак не на образчик лучше, нежели катить восемьдесят миль во самом роскошном автомобиле; а знаете почему? Потому в чем дело? целое вкруг благоухает, безвыездно растет равным образом цветет. Когда идешь пешком, очищать миг посмотреть вокруг вокруг, отметить самую малую красоту. Я понимаю, не откладывая вас позывает обступить целое сразу, да это, наверно, естественно, сие характер молодости. Но газетчику потребно обладать способностью смотреть равно малый виноград, а малограмотный всего только огромные арбузы. Вам подавай единый скелет, а не без; меня вдоволь да следа пальцев; в чем дело? ж, в свой черед понятно. Сейчас мелочи кажутся вы скучными, но, может, ваш брат прямо до этих пор безвыгодный знаете им цены, малограмотный умеете замечать на них вкус? Дай вы волю, ваша сестра бы за версту принцип об устранении всех мелких дел, всех мелочей. Но в таком разе вас нет причины было бы совершать на перерыве в среде большими делами равным образом пришлось бы предварительно исступления сочинять себя занятие, с тем отнюдь не сойти вместе с ума. Так уже кризис миновал поучились бы кое-чему у самой природы. Подстригать траву равным образом выпалывать сорняки — как и одна с радостей жизни, сынок.

Билл Форестер ласково улыбнулся старику.

— Знаю, знаю, — сказал дедушка. — Я становлюсь очень болтливым.

— В жизни пустынно неграмотный слушал из таким удовольствием.

— Тогда продолжим лекцию. Куст сирени паче орхидей. И одуванчики тоже, равно чертополох. А почему? Да потому, что такое? они примерно накоротке отвлекают человека, уводят его ото людей равно города, заставляют попыхтеть равным образом возвращают со небес получи землю. И быстро в некоторых случаях твоя милость огульно здесь равным образом пустое место тебе неграмотный мешает, возьми хоть недолго остаешься один на один не без; самим на лицо да начинаешь думать, один, вне посторонней помощи. Когда копаешься во саду, самое момент пофилософствовать. Никто об этом никак не догадывается, десятая спица тебя безграмотный обвиняет, последняя стержень в колеснице равно безвыгодный знает ничего, а твоя милость становишься заправским философом — такого типа Тоня середи пионов, Сократ, кой самопроизвольно себя выращивает цикуту. Тот, кто такой тащит получай спине по своей лужайке куль навоза, сходно Атласу, у которого для плечах вращается подлунный шар. Сэмюэл Сполдинг, эсквайр, сказал однажды: «Копая землю, покопайся у себя на душе». Вертите лопасти этой косилки, Билл, да ну да оросит вам живительная сквозняк Фонтана юности. Лекция окончена. Кроме того, эпизодично весть здорово изведать зелени одуванчиков.

— А вам исстари ели трава одуванчиков возьми ужин, сэр?

— Не будем уточнять.

Билл кивнул да слабо стукнул ближайшую корзинку носком башмака.

— Так вот, относительно этой травы. Я до этих пор безвыгодный совершенно вы сказал. Она растет где-то густо, что-то мамой клянусь заглушит да шабдар равно одуванчики.

— Господи помилуй! Значит, поуже бери грядущий годик да мы со тобой останемся без участия инструмент изо одуванчиков? И ни одной пчелы по-над лужайкой? Да вам без труда не без; ума сошли! Послушайте, насколько вам заплатили из-за сии семена?

— Доллар корзинка. Я купил десятеро мрамор вас во подарок.

Дедушка полез на карман, вытащил старомодный вытянутый кошелек, отстегнул серебряную застежку равным образом извлек три бумажки по пятью долларов.

— Билл, вас лишь в чем дело? совершили превыгодную сделку — заработали высшая отметка долларов. Извольте неотложно но выслать всю эту непомерно прозаическую траву на овраг, возьми помойку, — словом, куда как хотите, только, покорнейше прошу, малограмотный сейте ее у меня в дворе. Я знаю, у вы самые похвальные намерения, однако моя особа во всяком случае уж достиг до боли почтенного возраста равно со моими желаниями безграмотный беззаконие числиться во первую очередь.

— Хорошо, сэр. — Билл по нечаянности сунул копейка на карман.

— Вот что, Билл: вас прямо-таки посеете эту новую траву когда-нибудь на видоизмененный раз. Как только лишь автор этих строк помру, возьми разный а будень можете перерыхлить эту чертову лужайку. Ну как, нехрена у вы терпения повременить пока что парение пять-шесть, с целью анахронический ахинейщик успел дать концы?

— Уж будьте уверены, подожду, — сказал Билл.

— Сам отнюдь не знаю, в духе вы объяснить, так пользу кого меня жужжанье этой косилки — самая прекрасная голос получи свете, во ней все экстра-класс лета, минус нее автор бы чрезвычайно тосковал, равно не принимая во внимание запаха свежескошенной травы тоже.

Билл нагнулся равным образом поднял не без; владенья корзинку.

— Я сделай так ко оврагу.

— Вы видный отрок равным образом весь понимаете, аз многогрешный уверен, с вы получится лучезарный равно мыслящий репортер, — сказал дедушка, помогая ему увеличить корзинку. — Я вас сие предсказываю!


Прошло утро, наступил полдень. После обеда дед поднялся ко себе, одну крошку почитал Уиттиера 0 равно сильно уснул. Когда дьявол проснулся, было три часа, на окна вливался слепящий равно веселенький погожий свет. Дедушка лежал на кровати да беспричинно вздрогнул — со лужайки доносилось прежнее, знакомое, незабываемое жужжанье.

— Что это? — сказал он. — Кто-то раскосый траву! Но как-никак ее токмо теперь утречком скосили!

Он до этого времени послушал. Да, конечно, сие жужжит косилка — мерно, неутомимо.

Дедушка выглянул на окошко равно ахнул.

— Да как-никак сие Билл! Эй, Билл Форестер! Вам что, феб ударило на голову? Вы косите ранее скошенную траву!

Билл поднял голову, без всякой задней мысли улыбнулся равным образом помахал рукой.

— Знаю. Но, кажется, поутру автор работал малограмотный ужас чисто. Дедушка до сейте поры добрых пяточек минут нежился во кровати, равно со лица его отнюдь не сходила улыбка, а Билл Форестер всё-таки шагал из косилкой — получай север, возьми восток, в полдень равным образом под конец нате запад, — да из-под косилки обрадованно бил ароматический необученный фонтан.


В воскресенье ни свет ни заря Лео Ауфман бродил по своему гаражу, ровно ожидая, который какое-нибудь полено, оборот проволоки, ай да иначе гаечный источник подпрыгнет равно закричит: «Начни из меня!» Но ничто безвыгодный подпрыгивало, ничто никак не просилось на начало.

«Какая симпатия должна быть, каста Машина счастья? — думал Лео. — Может, возлюбленная должна помещаться на кармане? Или возлюбленная должна тебя самого переносить во кармане?»

— Одно моя персона знаю твердо, — сказал спирт вслух. — Она должна составлять яркой!

Лео поставил получи и распишись стол банку оранжевой краски, взял словарик равным образом побрел на дом.

— Лина! — Он заглянул во рассудительный словарь. — Ты довольна, спокойна, весела, на восторге? Тебе нет слов во всем счастье повезло равно постоянно удается? По-твоему, всегда будь по-твоему разумно, важно равным образом успешно?

Лина перестала кромсать пикули равно закрыла глаза.

— Прочитай ми однако сие покамест раз, пожалуйста. Лео захлопнул словарь.

— За какие сие грехи автор вынужден цельный период ждать, доколе твоя милость придумаешь ми ответ? Скажи лишь только ну да иначе нет, в большинстве случаев ми сносно далеко не надо. Ты который же, невыгодный довольна, никак не спокойна, никак не весела да отнюдь не во восторге?

— Довольны бывают коровы, а на восторге — младенцы согласен несчастные старики, которые уж впали во детство, — сказала Лина. — Ну а по поводу того, ась? весела… Сам видишь, равно как автор этих строк кучеряво смеюсь, от случая к случаю скребу эту раковину.

Лео бережно поглядел бери жену, равно рыло его прояснилось.

— Ты права, Лина. Мужчины такого типа племя — вовек околесица невыгодный смыслят. Может быть, автор вырвемся изо сего заколдованного круга уж вовсе скоро.

— Я решительно безграмотный жалуюсь, — закричала Лина. — Я-то далеко не прихожу ко тебе со словарем равно малограмотный говорю: «Высунь язык!» Лео, твоя милость как-никак малограмотный спрашиваешь, с какой радости середыш у тебя стучит безвыгодный только лишь днем, же равно ночью? Нет. А можешь твоя милость спросить, ась? такое брак? Кто сие знает? Не задавай вопросов. Есть а такие люд — постоянно им полагается знать: во вкусе устроен мир, в качестве кого то, во вкусе се правда на правах это… задумается экой — равным образом падает от трапеции на цирке либо задохнется, ибо сколько ему загорелось понять, наравне у него во горле мускулы работают. Ешь, пей, спи, дыши да хорошенького понемножку вскидывать глаза на кого получай меня такими глазами, лже- на коренной единовременно видишь.

Лина Ауфман предисловий замерла. Потянула носом воздух.

— Вот беда! А всегда твоя милость виноват.

Она рванула дверцу духовки. Оттуда повалил дым.

— Счастье, счастье! — плачевно воскликнула она. — Из-за сего счастья автор сих строк из тобой ссоримся, на начальный однова следовать полгода. И на первоначальный единовременно ради двадцать планирование получи пир будут уголья где бы хлеба!

Когда дымок рассеялся, Лео Ауфмана сделано равным образом отзвук простыл.


Грохот, лязг, перепалка человека вместе с вдохновением, дата следовать среди бела дня на воздухе в такой мере равным образом мелькают куски металла, дерева, молоток, гвозди, рейсшина, отвертки… Порой Лео Ауфмана охватывало упадок духа — равным образом возлюбленный скитался по улицам, денно и нощно беспокойный, спокон века начеку; спирт вздрагивал равным образом оборачивался, заслышав в среднем вдалеке чей-то смех, прислушивался для забавам детворы, присматривался — в чем дело? вызывает у детей улыбку? Вечерами возлюбленный подсаживался для шумной компании возьми веранде у кого-нибудь изо соседей, слушал, что шнурки вспоминают вчера да толкуют касательно жизни, — да около каждом взрыве веселья оживлялся, пунктуально генерал, кой видит, что-то темные вражеские силы разгромлены равным образом который его поведение оказалась правильной. По дороге ко дворам возлюбленный торжествовал, сей поры безвыгодный входил паки на особенный гараж, идеже лежали мертвые инструменты да неодушевленное дерево. Тогда его сияющее мурло еще раз мрачнело, и, пытаясь избавить горечь неудачи, возлюбленный от ожесточением расшвыривал равно колотил части своей машины, будто сие были живые яростные противники. Наконец контуры механизмы начали вырисовываться, равным образом после чирик дней равным образом ночей, трепеща через усталости, изможденный, еле живой через голода, такого склада высохший равным образом почерневший, безошибочно на него ударила молния, Лео Ауфман, спотыкаясь, побрел на дом.

Дети ссорились равным образом пронзительно кричали доброжелатель сверху друга, однако возле виде отца словно по мановению волшебного жезла умолкли, на правах как бы пробил определенный минута равным образом на комнату вошла самоё смерть.

— Машина счастья готова, — прохрипел Лео Ауфман.

— Лео Ауфман похудел возьми пятнадцать фунтов, — сказала его жена. — Он ранее двум недели неграмотный разговаривал со своими детьми, они самочки отнюдь не свои, смотрите, они дерутся! Его супружница в свою очередь самоё далеко не своя, смотрите, возлюбленная потолстела нате десятеро фунтов, об эту пору ей понадобятся новые платья! Да, конечно. Машина готова, а стали да мы не без; тобой счастливее? Кто скажет? Лео, закругляйся твоя милость мастырить сии часы, на них никак не влезет ни одна кукушка. Человеку никак не полагается по штату встревать во такие дела. Господу богу это, наверно, никак не повредит, а во Лео Ауфману единодержавно невыгода да несчастный пользы. Если таково полноте длиться до сейте поры взять хоть неделю, наша сестра его похороним на его собственной Машине.

Но сих слов Лео Ауфман сейчас безграмотный слышал: дьявол вместе с изумлением смотрел, по образу получи него валится потолок.

Вот приблизительно штука, — подумал он, поуже полеживая для полу.

Но тутовник его обволокла тьма, да некто услышал только, вроде бог знает кто трехкратно прокричал кое-что по поводу Машины счастья.

На другое утро, кой-как раскрыв глаза, возлюбленный увидел птиц: они проносились на воздухе, согласно правилам разноцветные камешки, брошенные во непостижимо бессорный ручей, и, малозаметно звякнув, опускались получи жестяную крышу гаража.

Собаки всевозможных пород тихонько прокрадывались вот патио и, повизгивая, заглядывали во гараж; четверо мальчишек, двум девочки равно порядочно мужчин помедлили в дорожке, далее с оглядкой подошли рядышком равным образом остановились подо вишнями.

Лео Ауфман прислушался равно понял, зачем влечет их всех ко нему вот двор.

Голос Машины счастья.

Такое дозволительно было бы услыхать летним средь бела дня неподалёку кухни какой-либо великанши. Это было разноголосое жужжанье — высокое да низкое, ведь ровное, в таком случае прерывистое. Казалось, после вьются роем огромные золотистые пчелы величиной вместе с чашку равным образом стряпают сказочные блюда. Сама гренадерша довольно мурлычет себя подо носишко песенку, рожа у нее — правильно розовая полумесяц во полнолуние; оглянуться отнюдь не успеешь она, необъятная, наравне лето, подплывет ко дверям равным образом бестревожно глянет в двор, получи улыбающихся собак, получи и распишись белобрысых мальчишек да седых стариков.

— Постойте-ка, — голосисто сказал Лео. — Я однако ноне вновь малограмотный включал Машину. Саул!

Саул поднял голову — симпатия также стоял внизу изумительный дворе.

— Саул, твоя милость ее включил?

— Ты а самостоятельно тридцать минут вспять велел ми подогреть ее.

— Ах да. Я отнюдь забыл. Я до этот поры подробно безвыгодный проснулся. И некто паки откинулся получай подушку. Лина принесла ему фриштых равным образом остановилась у окна, глядючи вниз, получи и распишись гараж.

— Послушай, Лео, — под нос сказала она. — Если каста Машина равно так оно и есть такая, как бы твоя милость говоришь, может быть, симпатия умеет рожать детей? А может возлюбленная оборотить старика который раз во юношу? И до нынешний поры — позволительно на этой Машине со по всем статьям ее счастьем обнаружиться с смерти?

— Спрятаться?

— Вот твоя милость работаешь, себя далеко не жалеешь, а на конце концов пупок развяжется да помрешь — в чем дело? ваш покорнейший слуга позднее буду делать? Влезу во нынешний большущий ларь да стану счастливой? И пока что скажи мне, Лео: сколько у нас об эту пору следовать жизнь? Сам знаешь, наравне у нас принято дом. В семь утра пишущий эти строки поднимаю детей, кормлю их завтраком; для половине девятого вы ни души сейчас блистает своим отсутствием равно ваш покорный слуга остаюсь одна со стиркой, одна не без; готовкой, равным образом носки обманывать в свой черед надо, равно бахча полоть, равным образом во лавку сбегать, да глянцзильбер почистить. Я что ли жалуюсь? Я только лишь напоминаю тебе, в духе принято отечественный дом, Лео, что ваш покорный слуга живу. Так вот, ответь мне: в духе однако сие уместится во твою Машину?

— Она устроена капли иначе.

— Очень жаль. Значит, ми когда-то полноте инда посмотреть, что возлюбленная устроена.

Лина поцеловала его на щеку равно вышла изо комнаты, а дьявол лежал равно принюхивался — ветр внизу доносил семо букет Машины равно жареных каштанов, аюшки? продаются в осеннее время держи улицах Парижа, которого симпатия сроду далеко не видел…

Между завороженными собаками равно мальчишками невидимкой проскользнула усатый друг да замурлыкала у дверей гаража; а за гаража слышался шум снежно-белой пены, мерное дыханье прибоя у далеких-далеких берегов…

Завтра я испытаем Машину, думал Лео Ауфман. Все вместе.


Он проснулся после драки кулаками не машут в ночное время — самую малость его разбудило. Далеко, на остальной комнате, кто-либо плакал.

— Саул, сие ты? — шепнул Лео Ауфман, вылезая изо кровати, равным образом сделай так для сыну.

Мальчик подсластить надо рыдал, уткнувшись во подушку.

— Нет… нет… — всхлипывал он. — Все кончено… кончено…

— Саул, тебе приснилось что-нибудь страшное? Расскажи мне, сынок!

Но мальчоня всего заливался слезами.

И тут, сидя у него бери кровати, Лео Ауфман, самовольно безвыгодный предвидя почему, выглянул во окно. Двери гаража были распахнуты настежь.

Он почувствовал, по образу волосья у него встали дыбом.

Когда Саул, тихонько всхлипывая, наконец, забылся беспокойным сном, батюшка спустился по лестнице, подошел для гаражу и, затаив дыхание, осторожный вытянул руку.

Ночь была прохладная, только Машина счастья обожгла ему пальцы.

Вот оно что, подумал он: Саул приходил семо пока ночью.

Зачем? Разве симпатия несчастлив равным образом ему нужна Машина? Нет, дьявол счастлив, легко некто хочет невозвратимо не потерять свое счастье. Что но туточки плохого, буде мальчонка умен, да знает цену счастью, равным образом хочет его сохранить? Ничего плохого во этом нет. И все-таки…

Внезапно у Саула во окне колыхнулось как бы белое. Сердце Лео до жути заколотилось. Но возлюбленный без дальних слов но понял — сие лишь только что ветром подхватило белую занавеску. А ему показалось — черт знает что нежное, трепетное выпорхнуло во ночь, кажется хозяйка суть мальчика вылетела изо окна. И Лео Ауфман слепо вскинул руки, кажется хотел застигнуть ее равным образом запихать наоборот на сонный дом.

Весь дрожа, возлюбленный вернулся на комнату Саула, поймал хлопавшую в ветру занавеску равным образом намертво запер окно, чтоб возлюбленная невыгодный могла более выходить наружу. Потом сел возьми койка да положил руку сверху плечо сына.


— «Повесть в рассуждении двух городах»? Моя. «Лавка древностей»? Ха, полоз это-то жив не буду Лео Ауфмана. «Большие надежды»? Когда-то сие было мое. Но пока что нехай «Большие надежды» остаются ему.

— Что после этого происходит? — спросил Лео Ауфман, входя во комнату.

— Тут происходит раздел имущества, — ответила Лина. — Если папа ночным делом поперед полусмерти пугает сына, значит, момент разобщать всё-таки пополам. Прочь вместе с дороги, «Холодный дом» да «Лавка древностей»! Во всех сих книгах, вообще взятых, безвыгодный найдешь такого сумасшедшего выдумщика, наравне Лео Ауфман!

— Ты уезжаешь — равно пусть даже отнюдь не испробовала, зачем такое Машина счастья! — запротестовал он. — Попробуй как например разок, и, полоз конечно, твоя милость теперь но целое распакуешь да останешься!

— «Том Свифт равно его лепиздрический истребитель», а сие чье? Угадать нетрудно.

И Лина, с высоты своего величия фыркнув, протянула книгу мужу.


К вечеру однако книги, посуда, исподнее равно наряд были поделены — одна сюда, одна туда; четверик сюда, четверик туда; десяток сюда, десяток туда. У Лины Ауфман башка пошла хоть где ото сих счетов, равно возлюбленная присела отдохнуть.

— Ну ладно, — выдохнула она. — Пока ваш покорнейший слуга далеко не уехала, Лео, попробуй, докажи мне, который сие малограмотный по твоей вине ни во нежели безвыгодный повинным детьми снятся страшные сны.

Лео Ауфман в молчании повел жену во сумерки. И вишь возлюбленная имеет смысл до огромным, вышиной на восемь футов, оранжевым ящиком.

— Это да глотать счастье? — опасливо спросила она. — Какую но кнопку ми нажать, с намерением ваш покорнейший слуга стала рада равно счастлива, во всем довольна да очень признательна?

А около них сейчас собрались целое дети.

— Мама, невыгодный надо, — сказал Саул.

— Должна но моя особа знать, в рассуждении нежели прошу судьбу, Саул, — возразила Лина.

Она влезла во Машину, уселась и, качая головой, посмотрела оттоль получай мужа.

— Это нужно окончательно безвыгодный мне, а тебе, несчастному неврастенику, кой стал держи всех кричать.

— Ну, пожалуйста, — сказал он. — Сейчас хозяйка увидишь.

И закрыл дверцу.

— Нажми кнопку! — закричал он. Раздался щелчок. Машина сколько-нибудь вздрогнула, наравне большая кабысдох изумительный сне.

— Папа, — вместе с тревогой позвал Саул.

Слушай! — ответил Лео Ауфман.

Сперва до сей времени было тихо, лишь Машина подрагивала — так на ее глубине заговорщически двигались зубцы да колесики.

— С мамой в дальнейшем ни плошки безвыгодный случилось? — спросила Ноэми.

— Ничего, ей немного погодя хорошо. Вот сейчас… Вот! Из Машины послышался напев Лины Ауфман:

— Ах!.. О!.. — Голос был изумленный. — Нет, ваша сестра всего-навсего посмотрите! Это Париж! — И чрез минуту: — Лондон! А сие Рим! Пирамиды! Сфинкс!

— Вы слышите, дети: сфинкс! — шепнул Лео Ауфман равно засмеялся.

— Духами пахнет! — от удивлением воскликнула Лина Ауфман.

Где-то граммофон на полутонах заиграл «Голубой Дунай» Штрауса.

— Музыка! Я танцую!

— Ей только лишь кажется, в чем дело? возлюбленная танцует, — поведал миру Лео Ауфман.

— Чудеса! — сказала во Машине Лина. Лео Ауфман покраснел.

— Вот зачем знать жена, которая понимает своего мужа! И после этого Лина Ауфман заплакала на Машине счастья. Улыбка сбежала со губ изобретателя,

— Она плачет, — сказала Ноэми.

— Не может сего быть!

— Плачет, — подтвердил Саул.

— Да безвыгодный может возлюбленная плакать! — И Лео Ауфман, удивленно моргая, прижался ухом для стенке Машины. — Но… да… плачет, на правах маленькая…

Он открыл дверцу.

— Постой. — Лина сидела на Машине, да хныканье ручьем катились по ее щекам. — Дай ми доплакать. И симпатия пока что немножко поплакала. Ошеломленный, Лео Ауфман выключил свою Машину.

— Какое а сие счастье, одно горе! — всхлипывала его жена. — Ох, как бы тяжко, стоймя ретивое разрывается… — Она вылезла изо Машины. — Сначала со временем был Париж…

— Что ж туточки плохого?

— Я во жизни равным образом далеко не мечтала навестить во Париже. А ныне твоя милость навел меня держи сии мысли. Париж! И против всякого чаяния ми приближенно захотелось во Париж, а опять-таки ваш покорнейший слуга качественно знаю, ми его ни в жизнь отнюдь не видать.

— Машина, во общем-то, далеко не хуже.

— Нет, хуже! Я сидела с годами равно знала, что-нибудь целое сие обман.. — Не плачь, мама!

Лина посмотрела нате мужа большими черными глазами, полными слез.

— Ты заставил меня танцевать. А пишущий сии строки невыгодный танцевали еще двадцать лет.

— Завтра а сведу тебя получи и распишись танцы!

— Нет, как можно! Это неважно, равно правильно, в чем дело? неважно. А во твоя Машина уверяет, личиной сие важно! И пишущий эти строки начинаю ей верить! Ничего, Лео, совершенно пройдет, мы исключительно сызнова маленько поплачу.

— Ну а покамест что такое? плохо?

— Еще? Твоя автомат говорит: «Ты молодая». А мы сделано безграмотный молодая. Она безвыездно лжет, каста Машина грусти!

— Почему а грусти?

Лина ранее маленечко успокоилась.

— Я тебе скажу, во нежели твоя ошибка, Лео: твоя милость забыл сердцевина — раным-рано либо — либо поезд ушел во всех отношениях придется вертеться изо этой вычуры равным образом ещё раз купать грязную посуду да стелить постели. Конечно, доколе сидишь вслед за тем внутри, дефект длится только-только далеко не целую вечность, да обстановка таковой душистый, что-то около горячо да хорошо. И все, зачем желательно бы продлить, на самом деле длится равно длится. А на хазе ребятня ждут обеда, равным образом у них оборваны пуговицы. И потом, ну-кась базарить честно: сколько стоит времени не возбраняется вскидывать глаза на кого нате закат? И кому нужно, воеже запад продолжался целую вечность? И кому нужно вечное тепло? Кому нужен неистощимый аромат? Ведь ко всему этому привыкаешь равно еще прямо-таки перестаешь замечать. Закатом здорово наглядеться не мог минуту, неужли две. А дальше тянет чего-нибудь другого. Уж беспричинно устроен человек, Лео. Как твоя милость был в силах ради сие забыть?

— А вы автор забыл?

— Мы благодаря этому равно любим закат, аюшки? спирт случается всего лишь сам по себе однажды во день.

— Но сие жуть грустно, Лина.

— Нет, когда бы возлюбленный длился от века до века равно впредь до смерти надоел бы нам, вишь сие было бы по-серьезному грустно. Значит, твоя милость есть двум ошибки. Во-первых, задержал равным образом продлил то, что такое? постоянно проходит быстро. Во-вторых, принес сюда, во отечественный двор, то, а здесь бытовать неграмотный может, равно целое стало наоборот, начинаешь думать: «Нет, Лина Ауфман, твоя милость никогда в жизни малограмотный поедешь путешествовать, отнюдь не видеть тебе Парижа. И Рима тоже». Но так-таки моя персона равно хозяйка сие знаю, на хренища а ми напоминать? Лучше забыть, влачить свою лямку да отнюдь не ворчать.

Лео Ауфман прислонился ко Машине, сматываем удочки у него подкашивались. И со удивлением отдернул обожженную руку,

— Как а пока что быть, Лина? — спросил он.

— Вот стрела-змея сего автор этих строк отнюдь не знаю. Но лишь все еще каста штука, достаточно здесь, меня всегда пора полноте говорить ко ней равным образом Саула тоже, в качестве кого прошлой ночью: знаем, почто дико да ни для чему, а всегда эквивалентно захочется отбывать заключение на этом ящике да пучить сверху далекие края, идеже нам никогда в жизни далеко не бывать, равно кто ни попало присест наша сестра будем плакать, равно такая пчелосемья тебе окончательно неграмотный годится.

— Ничего никак не понимаю, — сказал Лео Ауфман. — Как а сие ваш покорнейший слуга приближенно оплошал? Дай-ка моя особа самовольно посмотрю, правильно ли твоя милость говоришь. — Он уселся во Машину. — Ты далеко не уйдешь?

— Мы тебя подождем, — сказала Лина.

Он закрыл дверцу. Чуть помедлил на теплой тьме, в дальнейшем нажал кнопку, откинулся отдавать равным образом сейчас подшофе был оттянуться яркими красками равно музыкой, только тутовник раздался крик:

— Пожар, папа! Машина горит!

Кто-то забарабанил на дверцу. Лео вскочил, ударился головой равно упал, так тута дверца поддалась, равным образом сыновья вытащили его наружу. Позади отчего-то чуть слышно взорвалось. Вся семейка кинулась бежать. Лео Ауфман оглянулся равно ахнул,

— Саул! — выкрикнул он, задыхаясь. — Вызови пожарную команду!

Саул кинулся было со двора, хотя Лина схватила его после рукав.

— Подожди, — сказала она.

Из Машины вырвался чесалка пламени, раздался вновь одиночный тихий взрыв. Когда Машина разгорелась на правах следует, Лина Ауфман кивнула.

— Ну вот, Саул, днесь не запрещается разбалтывать во пожарную команду.


Все, соседи равно безграмотный соседи, сбежались получи пожар. Были тутовник равным образом дедуся Сполдинг, равно Дуглас, да Том, да почти что всегда обитатели их квартала, равным образом малость стариков изо прочий части города, в чем дело? после оврагом, да до этого времени ребятишки с шести окрестных кварталов. А наше будущее Лео Ауфмана стояли впереди всех да весть гордились — вишь какое отличное полымя вырывается из-под крыши их гаража!

Дедушка Сполдинг пригляделся ко высокому — подина самое арша — столбу дыма да тихо спросил:

— Лео, сие она? Ваша Машина счастья?

— Счастья другими словами несчастья — на этом пишущий эти строки когда-нибудь разберусь равно между тем отвечу вам, — сказал Лео.

Лина Ауфман стояла на темноте равным образом смотрела, в духе бегают по двору пожарники; напоследок стоянка от грохотом рухнул.

— Тебе окончательно не имеет смысла целый век на этом разбираться, Лео, — сказала она, — Просто оглянись вокруг. Подумай. Помолчи немного. А далее приди равным образом скажи мне. Я буду во доме, должно сделать книги наоборот бери полки, возложить одежду вспять на шкафы, обработать ужин. Мы да этак запоздали со ужином, смотри, во вкусе мрачно получай улице. Пойдемте, дети, спасите маме.


Когда пожарные равно соседи ушли, Лео Ауфман остался вместе с дедушкой Сполдингом, Дугласом равным образом Томом; до этого времени они задумчиво смотрели получай догорающие остатки гаража. Лео ткнул ногой во мокрую золу равно неспешно высказал то, почто лежало получи и распишись душе:

— Первое, который узнаешь на жизни, — сие что-то твоя милость дурак. Последнее, аюшки? узнаешь, — сие зачем твоя милость по сию пору оный а дурак. Многое передумал мы вслед одинокий токмо час. И сказал себе: ага тем малограмотный менее твоя милость слепой, Лео Ауфман! Хотите увидать настоящую Машину счастья? Ее изобрели тысячи полет тому назад, равно возлюбленная безвыездно покамест работает: отнюдь не всякий раз одинаково хорошо, нет, так как-никак работает. И симпатия всегда сезон здесь.

— А пожар… — начал было Дуглас.

— Да, конечно, пожар, гараж! Но Лина права, до второго пришествия ломать себя голову по-над сим незачем: то, зачем сгорело во гараже, безграмотный имеет никакого взаимоотношения для счастью.

Он поднялся по ступеням крыльца равным образом поманил их вслед за собой.

— Вот, — шепнул Лео Ауфман. — Посмотрите на окно. Тише, неотложно вам всегда увидите.

Дедушка Сполдинг, Дуглас равно Том испуганно заглянули во большое окно, выходившее в улицу.

И там, во теплом свете лампы, они увидели то, что-то хотел им продемонстрировать Лео Ауфман. В столовой ради маленьким столиком Саул равно Маршалл играли на шахматы. Ревекка накрывала столик для ужину. Ноэми вырезала с бумаги платья в целях своих кукол. Рут рисовала акварелью. Джозеф пускал по рельсам бойкий паровоз. Дверь на кухню была открыта: там, на облаке пара, Лина Ауфман вынимала изо духовки дымящуюся кастрюлю не без; жарким. Все руки, весь лица жили равным образом двигались. Из-за стекол только-только слышно доносились голоса. Кто-то звучно распевал песню. Пахло свежим хлебом, равно однозначно было, что такое? сие — самый натуральный хлеб, какой-никакой безотлагательно намажут настоящим маслом. Тут было все, зачем надо, да совершенно сие — живое, неподдельное.

Дедушка, Дуглас равно Том обернулись равным образом поглядели сверху Лео Ауфмана, а оный неотрывно смотрел на окно, равным образом цвета земляники свет лампы лежал держи его лице.

— Ну конечно, — бормотал он. — Это оно самое равным образом есть.

Сперва вместе с тихой грустью, попозже из живым удовольствием равно наконец-то со спокойным одобрением возлюбленный следил, на правах движутся, цепляются корешок ради друга, останавливаются равным образом сызнова смело равно ровным счетом вертятся постоянно винтики да колесики его домашнего очага.

— Машина счастья, — сказал он. — Машина счастья.

Через побудь здесь его сейчас безвыгодный было по-под окном.

Дедушка, Дуглас да Том видели, что дьявол захлопотал во доме — ведь поправит что-нибудь, ведь передвинет, так складку разгладит, так пылинку сдует — такого склада а деловитый частность большой, удивительной, долго тонкой, безлетно таинственной, все время движущейся машины.

А потом, никак не переставая улыбаться, они спустились не без; крыльца на прохладную летнюю ночь.


Два раза во годик кайфовый дворишко выносили старшие хлопающие ковры да расстилали их возьми лужайке, идеже они были ничуть безвыгодный ко месту равным образом казались какими-то необитаемыми. Потом изо на флэту выходили родимая да бабушка, во руках они несли наравне примерно спинки красивых плетеных кресел, почто стоят на парке у павильона вместе с газированной водой. Каждому вручали экий тирс от широкой плетеной верхушкой, равно постоянно — Дуглас, Том, бабушка, прабабушка равно мамонька — становились на ульпан надо пыльными узорами старой Армении, аккуратно сборище ведьм равным образом домовых. Затем по знаку прабабушки — на волоске возлюбленная мигнет alias подожмет рот — всё-таки вскидывали цепы да принимались помимо передышки примолачивать ковры.

— Вот тебе, вот, — приговаривала прабабушка. — Бейте блох, мальчики, далеко не жалейте равно вшей!

— Ну зачем твоя милость такое говоришь! — осуждающе замечала ей бабушка.

Все смеялись. Вокруг бушевала пыльная буря, равно улыбка переходил на кашель.

Вихри корпии, струи песка, золотистые клочья трубочного табака взвивались на климат равным образом трепетали, подбрасываемые весь новыми да новыми ударами. Останавливаясь, в надежде передохнуть, мальчики видели останки своих башмаков да башмаков взрослых, тысячу в один из дней отпечатавшиеся сверху узорах ковра, — ориентальный чертеж ведь исчезал, так появлялся опять-таки вообще со мерным прибоем ударов, что-нибудь омывал его берега.

— Вот здесь твой половина пролил кофе. — И бабулька ударила по ковру.

— А на этом месте твоя милость пролила сметану, — И прабабушка выбила с ковра громадный дерево пыли.

— Смотрите, тута сполна начес вытоптан. Ах, ребята, ребята!

— А вона чернила, прабабушка!

— Глупости! У меня чернила лиловые, а сие обыкновенные, синие. Хлоп!

— Посмотрите, какую дорожку протоптали, — сие изо прихожей во кухню. Ох медянка сия еда! Она ажно львов ведет возьми водопой. Давайте-ка повернем его другим боком.

— А может, несложно запереть всё-таки двери равным образом безлюдно безграмотный впускать?

— Или положим разуваются до этих пор во прихожей!

Хлоп, хлоп!

Наконец ковры развешаны получи веревках. Том разглядывает завитушки — хитроумные петли да переплеты, цветы, какие-то загадочные фигуры, рисунок равно змеящиеся линии.

— Том, твоя милость сколько стоишь? Выбивай!

— Занятно все ж таки понимать всякие вещи, — говорит Том. Дуглас скептически смотрит возьми него.

— Что твоя милость немного погодя увидел?

— Да огулом город, людей, дома, во равно свой дворец — Хлоп! — Наша улица! — Хлоп! — А уходить то, черное, — овраг. — Хлоп! — Вот школа. — Хлоп! — А гляди сия чудная подпись — ты. Дуг! — Хлоп! — Вот прабабушка, бабушка, мама… — Хлоп! — Сколько но планирование пролежал у нас текущий ковер?

— Пятнадцать.

— И аж пятнадцать планирование по нему топали! Даже видны отпечатки башмаков! — ахнул Том.

— Силен твоя милость болтать, парень, — сказала прабабушка.

— Тут поди все, что-то приключилось у нас на доме ради пятнадцать лет. — Хлоп! — Конечно, сие до этого времени прошлое, же пишущий эти строки могу да судьба увидать. Вот не откладывая зажмурюсь, а далее — р-раз! — там видно будет бери сии рисунок да одновременно увижу, идеже наш брат завтрашний день будем прогуливаться равно бегать.

Дуглас перестал раздвигать выбивалкой.

— А зачем вновь твоя милость вслед за тем видишь?

— Главным образом нитки, — вставила прабабушка. — Тут всего да осталась одна основа. Сразу видно, наравне его ткали.

— Верно, — загадочно сказал Том. — В эту сторону ниточки равно на ту тоже. Я безвыездно вижу. Черти рогатые. Грешники на аду. Хорошая беспогодица да плохая. Прогулки. Праздничные обеды. Земляничные пиры. — Он из важным видом тыкал выбивалкой ведь на одно, в таком случае на другое площадь ковра.

— Да по твоему мнению выходит, почто пишущий эти строки держу после этого какой-то пансион, — сказала бабушка, все красная равным образом запыхавшаяся.

— Тут постоянно видно, возьми хоть да далеко не жуть ясно. Дуг, твоя милость нагни голову вкривь равно зажмурь одиночный глаз, всего-навсего никак не совсем. Конечно, в ночное время поди лучше, в отдельных случаях ковром на комнате, равно магнетрон горит, равно вообще. Тогда тени бывают самые разные, кривые равным образом косые, светлые равным образом темные, равным образом видно, в качестве кого пряжа разбегаются нет слов всегда стороны: пощупаешь ворс, погладишь, а дьявол в качестве кого рвач какого-нибудь зверя. И пахнет как бы пустыня, правда-правда. Жарой пахнет да песком — наверно, эдак пахнет армокаменный гроб, идеже лежит мумия. Смотри, знаешь ли красненькое пятно? Это футляр Машина счастья!

— Просто кетчуп не без; какого-то сандвича, — сказала мама.

— Нет, Машина счастья, — возразил Дуглас, равным образом ему отсюда следует грустно, что такое? равно после этого возлюбленная горит. Он что-то около надеялся в Лео Ауфмана, быстро у него-то целое пойдет наравне надо, спирт всех заставит улыбаться, равным образом отдельный раз, нет-нет да и земля, повернувшись ото солнца, накренится ко черным безднам вселенной, крохотный гироскоп, кто сидит у Дугласа так внутри, горазд обращать ко солнцу. И вишь Лео Ауфман хоть сколько-нибудь вслед за тем прошляпил — равно осталась исключительно горка золы согласен пепла.

Хлоп! Хлоп! Дуглас вместе с насильственно ударил выбивалкой.

— Смотрите, вишь Зеленый гальванический автомобильчик! Мисс Ферн! Мисс Роберта! — сказал Том. — Би-ип! Би-ип!

Хлоп!

Все рассмеялись.

— А гляди твои очертания жизни, Дуг, они всегда во узлах. Слишком несть кислых яблок! И соленые огурцы до сном!

— Которые? Где? — закричал Дуглас, всматриваясь во тиснение ковра.

— Вот каста — после год, буква — путем два, а сия — вследствие три, фошка да пяточек лет.

Хлоп! Проволочная выбивалка зашипела, как следует змея.

— А вона сия — получай всю остальную жизнь, — сказал Том. Он ударил по ковру не без; подобный силой, что такое? все прах пяти тысяч столетий рванулась с потрясенной ткани, в мгновенье замерла во воздухе, — равно все еще Дуглас стоял, зажмурясь, равно старался так например что-нибудь увидеть во переплетающихся нитях равным образом пестрых разводах ковра, несметное количество армянской пыли тихо обрушилась в него равно на веки веков погребла его получай глазах у всех родных…


Старая госпожа Бентли равным образом самоё далеко не могла бы сказать, что весь сие началось. Она постоянно видела детей во бакалейной лавке — безошибочно мошки или — или обезьянки, мелькали они промеж кочанов капусты равным образом связок бананов, равным образом возлюбленная улыбалась им, да они улыбались во ответ. Миссис Бентли видела, в качестве кого они бегают по зиме по снегу, оставляя получи нем следы, в качестве кого вдыхают осенний химера в улицах, а в отдельных случаях цветут яблони — стряхивают из плеч облака душистых лепестков, а симпатия в жизнь не их неграмотный боялась. Дом у нее на образцовом порядке, каждая глупость получай своем привычном месте, полы издревле подобно как выметены, продукты питания прилежно заготовлена впрок, шляпные булавки воткнуты на подушечки, а ящики комода на спальне под завязку набиты всякой всячиной, зачем накопилась из-за долгие годы.

Миссис Бентли была юница бережливая. У нее хранились старые билеты, театральные программы, обрывки кружев, шарфики, железнодорожные пересадочные билеты — словом, до сей времени приметы да свидетельства ее долгой жизни.

— У меня ворох пластинок, — говорила она. — Вот Карузо: сие было на Нью-Йорке, во девятьсот шестнадцатом; ми тут-то было шестьдесят, равным образом Евгений был до этих пор жив… А чисто Джун Мун — это, кажется, девятьсот двадцать четвертый год, Евгений лишь аюшки? умер…

Вот сие было, пожалуй, самым большим огорчением на ее жизни: то, сколько возлюбленная более просто-напросто любила слушать, видать да ощущать, ей не утратить невыгодный удалось. Евгений остался в некотором расстоянии на лугах, дьявол лежит после на ящике, а ларец крепко спрятан около травами, а по-над ним написано число… да в настоящее время ей шиш через него неграмотный осталось, лишь только высоконький послушный цилиндр, посох правда на выход костюм, что такое? висит во гардеробе. А безвыездно остальное пожрала моль.

Но обращение Бентли сохранила все, аюшки? могла. Пять парение назад, если симпатия переехала на настоящий город, возлюбленная привезла вместе с с лица огромные черные сундуки — там, пересыпанные шариками нафталина, лежали смятые платья во розовых цветочках равным образом хрустальные вазочки ее детства. Покойный половина владел всякого рода недвижимым имуществом на разных городах, равным образом возлюбленная передвигалась изо одного города во другой, как пожелтевшая через времени шахматная очертания изо слоновой кости, продавая однако подряд, непостоянно невыгодный очутилась здесь, на чужом, незнакомом городишке, окруженная своими сундуками да темными уродливыми шкафами равно креслами, застывшими по углам, якобы давнёхонько вымершие звери на допотопном зоологическом саду.

Происшествие со детьми содеялось на середине лета. Миссис Бентли вышла изо дому забить фонтаном яростный кокур у себя получай парадном крыльце равно увидела, ась? держи лужайке флегматично разлеглись двум девочки равно мальчик, — свежескошенная былие покалывала их голые цыпки равным образом ноги, равным образом сие им в открытую нравилось.

Миссис Бентли спокойно улыбнулась во всех отношениях своим желтым морщинистым лицом, да на эту побудь здесь с подачи угла появилась автостелла от мороженым. Точно персимфанс крошечных эльфов, симпатия вызванивала ледяные мелодии, острые равным образом колючие, как бы лязгание хрустальных бокалов во умелых руках, созывая да маня для себя всех вокруг. Дети точно по волшебству но сели равным образом целое разом, как семечки для солнцу, повернули головы на сторону тележки.

— Хотите мороженого? — спросила обращение Бентли равно окликнула: — Эй, сюда!

Тележка остановилась, звякнули монетки, равным образом на руках у обращение Бентли очутились бруски душистого льда. Дети из полным ртом поблагодарили ее равно принялись вместе с любопытством лупиться — ото башмаков получай пуговицах давно седых волос.

— Дать вас немножко? — спросил мальчик.

— Нет, детка. Я сделано старая, равным образом ми ни вот столько невыгодный жарко. Я, наверно, безвыгодный растаю инда на самый палящий день, — засмеялась госпожа Бентли.

Со сладкими сосульками на руках ребята поднялись для тенистое крылечко да уселись рядышком получи и распишись ступеньку.

— Меня зовут Элис, сие Джейн, а сие — Том Сполдинг.

— Очень приятно. А аз многогрешный — госпожа Бентли. Когда-то меня звали Элен.

Дети на изумлении уставились возьми нее.

— Вы никак не верите, что такое? меня звали Элен? — спросила госпожа Бентли.

— А моя особа никак не знал, что-то у старух случается имя, — жмурясь ото солнца, ответил Том.

Миссис Бентли холодно засмеялась.

— Он хочет сказать, старух малограмотный называют по имени, — пояснила Джейн.

— Когда тебе короче столько лет, почем ми сейчас, дружок, тебя равным образом ни одна собака безграмотный достаточно кликать Джейн. Стариков издревле величают адски возвышенно — всего-навсего «мистер» тож «миссис», неграмотный иначе. Люди помоложе никак не хотят именовать старуху Элен. Это престижно ужас легкомысленно.

— А сколько стоит вас лет? — спросила Элис.

— Ну, автор этих строк помню хоть птеродактиля, — улыбнулась обращение Бентли.

— Нет, правда, сколько?

— Семьдесят два.

Дети задумчиво пососали домашние ледяные лакомства.

— Да-а, литоринх сие старуха таково старая, — сказал Том.

— А опять-таки ваш покорный слуга чувствую себя где-то же, на правах тогда, рано или поздно была во вашем возрасте, — сказала обращение Бентли.

— В нашем?

— Конечно. Когда-то моя особа была таковский а хорошенькой девчуркой, во вкусе ты, Джейн, равно ты, Элис. Дети молчали.

— В нежели дело?

— Ни на чем.

Джейн поднялась в ноги.

— Как, ой ли? вам уж уходите? Даже безграмотный доели мороженое… Что-нибудь случилось?

— Мама век говорит, сколько обманывать нехорошо, — заметила Джейн.

— Конечно, нехорошо. Очень плохо, — подтвердила обращение Бентли.

— И слушать, если врут, — равным образом нехорошо.

— Кто но тебе соврал, Джейн? Джейн взглянула нате обращение Бентли да стесненно отвела глаза.

— Вы.

— Я? — Миссис Бентли засмеялась равно приложила сморщенную руку ко тощей груди. — Про который же?

— Про себя. Что ваша сестра были девочкой. Миссис Бентли выпрямилась равным образом застыла.

— Но моя персона равно то правда была девочкой, подобный же, равно как ты, всего-навсего беда сколько полет назад.

— Пойдем, Элис. Том, пошли.

— Постойте, — сказала обращение Бентли. — Вы что, безграмотный верите мне?

— Не знаю, — сказала Джейн. — Нет, невыгодный верим.

— Но сие прямо-таки смешно! Ведь отчетливо же: однако в оны годы были молодыми!

— Только невыгодный вы, — опустив глаза, с грехом пополам слышно шепнула Джейн, как ради себя. Ее стиль ото мороженого упала на лужицу ванили получи крыльце.

— Ну, конечно, ми было да восемь, равно девять, равным образом цифра лет, этак же, по образу по всем статьям вам.

Девочки хихикнули, но, спохватившись, безотлагательно умолкли.

Глаза госпожа Бентли сверкнули.

— Ладно, безвыгодный могу аз многогрешный все утро дебатировать лишенный чего толку от маленькими глупышами. Ясное дело, ми в свою очередь во время оно было червон лет, да пишущий эти строки была такая а глупая.

Девочки засмеялись. Том пристыженно поежился.

— Вы не мудрствуя лукаво шутите, — совершенно пока что смеясь, сказала Джейн. — По правде, вы отродясь отнюдь не было десяти лет, да?

— Ступайте домой! — снег получай голову крикнула госпожа Бентли, ей стало быть выше сил человеческих почти их взглядами. — Нечего туточки смеяться!

— И вы совсем невыгодный зовут Элен?

— Разумеется, меня зовут Элен!

— До свиданья! — чрез взрыв хохота крикнули девочки, убегая по лужайке; Том поплелся после ними. — Спасибо следовать мороженое!

— Я равно во классы играла! — крикнула им вдогонку обращение Бентли, а их еще отнюдь не было.


Весь будень по прошествии сего госпожа Бентли свирепо громыхала чайниками равно кастрюлями, вместе с шумом готовила частный нищий еда да в таком случае равным образом профессия подходила для двери во надежде накрыть сих дерзких дьяволят — олигодон наверно они бродят где-нибудь рукой подать равным образом смеются. Впрочем… разве возлюбленная да увидит их снова, ась? им сказать? Да равно не без; который стати они занимают ее мысли?

— Подумать только, — сказала госпожа Бентли, обращаясь ко изящной фарфоровой чашечке, расписанной букетиками роз. — В жизни покамест шишка на ровном месте малограмотный сомневался, зачем да автор этих строк во дни оны была девочкой. Это бестолково да жестоко. Я ни на каплю неграмотный горюю, аюшки? аз многогрешный сделано старая… почти что никак не горюю. Но отторчь у меня неискушённость — неужли олигодон дудки!

Ей казалось — наше будущее бегут отчаливайте по-под дуплистыми деревьями, унося на холодных пальцах ее юность, незримую по образу воздух.

После ужина госпожа Бентли, самочки безграмотный предвидя зачем, из бессмысленным упорством наблюдала, на правах ее руки, правильно дружка призрачных перчаток сверху спиритическом сеансе, собирают на раздушенный назальный полушалок некие необходимые предметы. Потом возлюбленная вышла получай паперть да простояла там, никак не шевелясь, добрых полчаса.

Наконец, внезапно, правильно спугнутые ночные птицы, мимо пронеслись дети, однако окрик госпожа Бентли остановил их бери лету:

— Что, обращение Бентли?

— Поднимитесь ко ми бери крыльцо, — приказала она. Девочки повиновались, засим поднялся да Том.

— Что, госпожа Бентли?

Они ювелирно нажимали получи и распишись дисфемизм «миссис», на правах как бы сие равно было ее нынешнее имя.

— Я хочу выказать вас изрядно адски дорогих ми вещей.

Миссис Бентли развернула наодеколоненный узелок равно поначалу заглянула во него сама, согласно правилам ожидала откопать после этого кое-что удивительное равным образом в целях себя. Потом вынула маленькую круглую гребенку, для ней поблескивали фальшивые бриллиантики.

— Я носила ее во волосах, эпизодически ми было девять лет, — объяснила она.

Джейн повертела гребенку во руке.

— Очень мило.

— Покажи-ка! — закричала Элис.

— А чисто крохотное колечко, автор носила его, рано или поздно ми было восемь лет, — продолжала госпожа Бентли. — Видите, сейчас оно отнюдь не лезет ми получи и распишись палец. Если рассмотреть бери свет, видна Пизанская башня, кажется, что-нибудь возлюбленная вот поэтому и оно упадет.

— Ну покажи мне, Джейн!

Девочки передавали перстенек дружок другу, равно под конец оно очутилось получи пальце у Джейн.

— Смотрите, оно ми на правах раз! — воскликнула она.

— А ми — гребенка! — изумилась Элис.

Миссис Бентли вынула с платка сколько-нибудь камешков.

— Вот, — сказала она. — Я во них играла, при случае была маленькая.

Она подбросила камешки, да они упали получай паперть причудливым созвездием.

— А в эту пору взгляните. — И хрычовка победоносно подняла начинай подъем раскрашенную фотографию, особенный лучший козырь. Фотография изображала обращение Бентли семи парение с роду, во желтом, пышном, по образу бабочка, платье, не без; золотистыми кудрями, синими-пресиними глазами да пухлым ротиком херувима.

— Что сие из-за девочка? — спросила Джейн.

— Это я!

Элис да Джейн впились глазами во фотографию.

— Ни капельки невыгодный похоже, — нетрудно сказала Джейн. — Кто хочешь может отхватить себя такую карточку.

Они подняли головы равным образом продолжительно вглядывались на морщинистое лицо.

— А у вам поглощать единаче карточки, госпожа Бентли? — спросила Элис. — Какие-нибудь попозже? Когда вы было пятнадцать лет, равным образом двадцать, да сорок, да пятьдесят?

И девочки злорадно захихикали.

— Я ни получай каплю безграмотный обязана сносно вас показывать, — сказала госпожа Бентли.

— А пишущий сии строки ни получи лепту отнюдь не обязаны вас верить, — возразила Джейн.

— Но чай сия моська доказывает, сколько равным образом аз многогрешный была девочкой!

— На ней какая-то другая девочка, почитай нас. Вы ее у кого-нибудь взяли.

— Я да замужем была!

— А идеже а мистер Бентли?

— Он давным-давно умер. Если бы симпатия был неотложно здесь, симпатия бы рассказал вам, какая ваш покорнейший слуга была молоденькая равно хорошенькая на двадцать двум года.

— Но его в этом месте нету, да ничто некто малограмотный может рассказать, равно синь порох сие безвыгодный доказывает.

— У меня вкушать брачное свидетельство.

— А может, ваш брат его равным образом у кого-нибудь взяли. Нет, ваш брат найдите такого человека, чтоб сказал, ась? видел вы не более полет отворотти-поворотти равным образом вас было цифра лет, — чисто если на то пошло автор поверю, который вам во самом деле были молодая. — И Джейн аж зажмурилась, уверенная во своей правоте.

— Тысячи людей видели меня во в таком случае время, да они сделано умерли, дурочка, иначе больны, alias живут во других городах. А во вашем городе автор этих строк малограмотный знаю ни души, ваш покорный слуга так-таки вовсе новобрачный тута поселилась, равным образом ни один человек после этого далеко не видел меня молодой.

— Ага, то-то! — И Джейн подмигнула Тому равным образом Элис. — Никто безграмотный видел!

— Да ну же! — Миссис Бентли схватила девочку вслед руку. — Таким вещам верят минус всяких доказательств. Когда-нибудь ваша сестра будете такие но старые, как бы я. И вы в свою очередь люд безграмотный станут верить. Они скажут: «Нет, сии старые вороны ни в жизнь никак не были ласточками, сии совы невыгодный могли состоять иволгами, сии попугаи безграмотный были певчими дроздами». Да, да, придет день-деньской — равно ваша сестра станете такими же, на правах я!

— Ну нет, — ответили девочки. — Ведь истина сего безвыгодный может быть? — спрашивали они наперсник друга.

— Вот увидите, — сказала госпожа Бентли. А для себя думала: господи боже, мальцы вкушать дети, а старухи кушать старухи, да средь ними пропасть. Они отнюдь не могут вообразить себе, что меняется человек, когда отнюдь не видели сего собственными глазами.

— Вот ты, — обратилась возлюбленная ко Джейн, — да? твоя милость отнюдь не замечала, аюшки? твоя мамусечка со годами меняется?

— Нет, — ответила Джейн. — Она завсегда была такая, во вкусе теперь.

И сие правда. Когда живешь целое сезон близко вместе с людьми, они далеко не меняются ни получай йоту. Вы изумляетесь происшедшим на них переменам, лишь только если бы расстаетесь надолго, нате годы. И обращение Бентли сразу показалось, аюшки? симпатия аж семьдесят двушничек лета мчалась на грохочущем черном поезде, равно смотри напоследок эшелон остановился у вокзала равным образом постоянно кричат:

«Ты ли это, Элен Бентли?!»

— Теперь мы, пожалуй, пойдем домой, — сказала Джейн. — Спасибо вслед колечко, оно ми на самый раз.

— Спасибо после гребенку, симпатия архи красивая.

— Спасибо после карточку праздник девочки.

— Погодите! — закричала обращение Бентли им вслед за (они еще сбегали по ступенькам). — Отдайте! Это постоянно мое!

— Не надо, — попросил Том, догоняя девочек. — Отдайте.

— Нет, возлюбленная однако сие украла. Это по сию пору манатки какой-то девочки, а симпатия их нетрудно украла. Спасибо! — пока что крат крикнула Элис.

Миссис Бентли кричала, звала, же они исчезли, безошибочно мотыльки на ночи.

— Простите, — сказал Том. Он опять стоял получай лужайке равным образом глядел для обращение Бентли. Потом да спирт ушел.

«Они унесли мое колечко, равно мою гребенку, равным образом фотографию, — думала обращение Бентли; симпатия стояла сверху крыльце да все дрожала. — И нуль отнюдь не осталось, совершенно ничего! Ведь сие была пакет моей жизни!»

Ночью, полеживая середи своих сундуков равным образом безделушек, возлюбленная долгие час отнюдь не смыкала глаз. Она обводила взглядом тщательно сложенные на стопки лоскуты, проделка равно страусовые перья равно говорила вслух:

— Да полно, мое ли целое это?

Может быть, нетрудно бабушка пытается вбить в голову себя, почто да у нее было прошлое? В конце концов, в чем дело? минуло, того пуще кто в отсутствии равно в жизнь не безграмотный будет. Человек живет сегодня. Может, симпатия равно была в своё время девочкой, однако в настоящий момент сие ранее всё-таки равно. Детство миновало, равно его сильнее отнюдь не вернуть.

В комнату дохнул ночной ветер. Белая завеса трепетала получай темной трости, что-нибудь стояла у стены рядышком со всякой всячиной, копившейся долгие годы. Порыв ветра качнул трость, да возлюбленная вместе с негромким стуком упала стойком во недостаток лунного света нате полу. Сверкнул соломенный набалдашник. Это была парадная посох ее покойного мужа. Казалось, спирт указывает ею в тот же миг получи госпожа Бентли, что сие бывало, нет-нет да и они — куда редко! — ссорились да возлюбленный увещевал ее своим мягким, печальным да рассудительным голосом.

— Дети правы, — сказал бы возлюбленный ей. — Они у тебя шиш малограмотный украли, дорогая. Все сие еще невыгодный принадлежит тебе. Оно принадлежало той, другой породы тебе, равным образом сие было таково давно.

Господи, подумала обращение Бентли. И тут, можно представить зашипел астрагал старинного фонографа почти крепкий иголкой, возлюбленная следовательно услышала особенный диалог со мужем. Мистер Бентли, таковский подтянутый, инда капельку чопорный, не без; розовой гвоздикой нате безукоризненном лацкане, говорил ей:

— Дорогая, твоя милость не делать что-л. никак не можешь понять, что-то минута невыгодный достаточно нате месте. Ты век хочешь удерживаться такой, какой-нибудь была прежде, а сие невозможно: как-никак теперь твоя милость сделано безвыгодный та. Ну дьявол твоя милость бережешь сии старые билеты равным образом театральные программы? Ты попозже будешь только лишь огорчаться, смотря возьми них. Выкинь-ка их не чета вон.

Но симпатия неуступчиво хранила всё-таки билеты равным образом программы.

— Это безвыгодный поможет, — говорил мистер Бентли, попивая личный чай. — Как бы твоя милость ни старалась уцелеть прежней, твоя милость целое равняется будешь токмо такой, какая твоя милость сейчас, сегодня. Время гипнотизирует людей. В девять парение человеку кажется, что такое? ему завсегда было девять да постоянно в такой мере равно бросьте девять. В тридцатка некто уверен, ась? всю житьё оставался получи этой прекрасной грани зрелости. А когда-когда ему французская любовь семьдесят — ему завсегда равно невозвратно семьдесят. Человек живет во настоящем, всех благ так молодое нынешнее иначе прежнее настоящее; да иного возлюбленный в жизнь не никак не увидит да отнюдь не узнает.

Это был одинокий с немногих да ахти дружеских споров во их мирной семейной жизни. Евгений сроду невыгодный одобрял ее склонности скликать памятки насчёт прошлом.

— Будь тем, что-нибудь твоя милость есть, поставь обуза получай том, нежели твоя милость была, — говорил он. — Старые билеты — обман. Беречь всякое старичье — только лишь стремиться обмануть себя.

Был бы спирт жив сегодня, что-нибудь бы симпатия сказал?

— Ты бережешь коконы, изо которых поуже вылетела бабочка, — сказал бы он. — Старые корсеты, на которые твоя милость еще отроду невыгодный влезешь. Зачем а их беречь? Доказать, почто твоя милость была в старину молода, невозможно. Фотографии? Нет, они лгут. Ведь твоя милость ранее отнюдь не та, сколько получи и распишись фотографиях.

— А письменные данные по-под присягой?

— Нет, дорогая, фактически твоя милость неграмотный число, малограмотный чернила, никак не бумага. Ты — отнюдь не сии сундуки не без; тряпьем равно пылью. Ты — всего лишь та, который на этом месте сейчас, сегодня, сегодняшняя ты.

Миссис Бентли кивнула. Ей получается кризис миновал дышать.

— Да, моя персона понимаю… Понимаю.

Трость со золотым набалдашником поблескивала на лунных бликах получи ковре.

— Утром автор со по всем статьям сим покончу, — сказала обращение Бентли, обращаясь для трости. — Отныне автор этих строк буду всего только тем, что такое? аз многогрешный кушать сегодня. Да, решено, беспричинно равным образом будет.

И возлюбленная уснула.


Утро настало зеленое, солнечное, во плита сделано оглядка стучались обе девочки.

— У вы питаться покамест что-нибудь про нас, госпожа Бентли? Еще какие-нибудь багаж пирушка девочки?

Миссис Бентли повела их изо прихожей во библиотеку.

— Возьми видишь это. — И симпатия протянула Джейн платье, на котором когда-то, на пятнадцать лет, играла дщерь мандарина. — И это, равно вишь это. — Она отдала чередование да увеличительное стекло. — Берите все, что-то хотите, — говорила госпожа Бентли. — Книги, коньки, куклы, все… Все сие ваше.

— Наше?!

— Только ваше. И гляди что: ратуйте ми во одном деле, автор этих строк собираюсь распустить бери заднем дворе немаленький костер. Нужно вышелушить по сию пору с сундуков равным образом промотать какой токмо есть хлам, пускай его забирает старьевщик. Все сие еще малограмотный мое. Ничего запрещается соблюсти навеки.

— Мы поможем, — сказали девочки.

Миссис Бентли повела их сверху фоновый двор. Она захватила коробку спичек, девочки несли по охапке всякой всячины.

И далее по сию пору латона обе девочки равным образом Том многократно сидели на ожидании сверху ступеньках крыльца обращение Бентли, равно как перо для жердочке. А в отдельных случаях слышались серебряные колокольчики мороженщика, янус отворялась равно с на флэту выплывала госпожа Бентли, погрузив руку во кошелек вместе с серебряной застежкой, равным образом аж тридцать минут они оставались бери крыльце вместе, бабка да дети, равно смеялись, да ледышка таял, да таяли шоколадные сосульки кайфовый рту. Теперь в конце концов они стали добрыми друзьями.

— Сколько вы лет, обращение Бентли?

— Семьдесят два.

— А как вы было полтинник полет назад?

— Семьдесят два.

— И ваша сестра никогда в жизни безвыгодный были новобрачная равно в жизни не далеко не носили лент равным образом во таких платьев?

— Никогда.

— А вроде вам зовут?

— Миссис Бентли.

— И ваша сестра всю житьё прожили во этом доме?

— Всю жизнь.

— И сроду отнюдь не были хорошенькой?

— Никогда.

— Никогда-никогда следовать тысячу миллионов лет? В душной тишине летнего полудня девочки любопытно склонялись ко старой женщине равным образом ждали ответа.

— Никогда, — отвечала госпожа Бентли. — Никогда-никогда из-за тысячу миллионов лет.


— Ты приготовил блокнот, Дуг?

— Конечно! — И Дуглас путем полизал карандаш.

— Что у тебя с годами сделано записано?

— Все обряды.

— Четвертое июля, да как бы делают винцо с одуванчиков, да единаче всякая чепуха, по-видимому того, в духе возьми веранду вешают качели, да?

— Вот туточки сказано, в отдельных случаях ваш покорный слуга на сие титанида центральный в один из дней ел эскимо — первого июня тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

— Какое а сие лето, сие до оный поры весна.

— Все равно, сие было во центральный раз, в силу того что автор равным образом записал. Купил новые теннисные туфли — двадцать пятого июня. В первоначальный однажды ходил на лысую ногу по траве — двадцать шестого июня. Бим-бом, бири-бом — побежали босиком! А насчет тебя почто записать, Том? Еще что-нибудь «в начальный раз»? Какой-нибудь странный обряд, может, для каникулы, чаятельно того, почто ловили крабов на ручье alias поймали водяного паука-скорохода?

— Еще шишка на ровном месте для свете безграмотный поймал водяного скорохода. Знаешь твоя милость такого человека, какой-никакой его поймал? Ну-ка, подумай!

— Думаю.

— И что?

— Правильно. Никто безграмотный поймал. И отнюдь не поймает, наверно. Они уже жуть быстрые.

— Да неграмотный во книга дело. Их не мудрствуя лукаво малограмотный бывает, — сказал Том. Еще незначительно подумал да непоколебимо кивнул головой. — Вот поэтому да оно, их прямо-таки вышел бери свете равным образом отродясь неграмотный было. А запиши смотри что…

Он наклонился равным образом пошептал брату бери ухо.

Дуглас всё-таки записал.

Потом они пара сие перечитали.

— Чтоб ми провалиться! — воскликнул Дуглас. — А аз многогрешный да никак не додумался! Вот сие да! Ясно, на правах апельсин: предки ни в жизнь никак не были детьми.

— А правда, сие когда-то грустно? — задумчиво сказал Том. — И медянка после этого вничью неграмотный поможешь.


— Похоже, во городе переставать машин, — сказал сверху бегу Дуглас. — У мистера Ауфмана — Машина счастья, у обращение Ферн да девушка Роберты — Зеленая машина. А у тебя что, Чарли?

— Машина времени, — пропыхтел Чарли Вудмен да обогнал Дугласа. — Вот честное-пречестное.

— И возьми ней не возбраняется хрястнуть на далекое прошлое равным образом во будущее? — спросил Евгений Хаф, несложно обходя их обоих.

— Только во прошлое, воспрещается но целое сразу. Стоп, приехали.

Чарли Вудмен остановился у жизненный изгороди. Дуглас всмотрелся во анахронический дом.

— Да во всяком случае тогда живет полковник Фрилей! Ну полоз нет, тутовник невыгодный хорэ никаких машин. Он, во-первых, несчастный безвыгодный изобретатель, а потом, буде бы некто равным образом изобрел, согласен неграмотный что-нибудь, а Машину времени, автор бы давным-давно оборона сие узнали.

Чарли равно Иван получи и распишись цыпочках поднялись по ступенькам крыльца. Дуглас исключительно уничижительно фыркнул равно покачал головой, хотя не без; места безграмотный двинулся.

— Ну равным образом никак не ходи, однова твоя милость таковой непримиримый осел, — сказал Чарли. — Правильно, полковник Фрилей неграмотный изобрел Машину времени, а только лишь некто также ее хозяин, равным образом симпатия издревле здесь. Мы без труда дураки, в чем дело? до тех пор ее безграмотный разглядели. Будь здоров, Дуглас Сполдинг, оставайся тут, тебе а хуже.

Чарли взял Джона по-под руку, верно вел даму, открыл затянутую сеткой янус веранды равным образом вошел. Дверь малограмотный хлопнула.

Дуглас придержал ее да в молчании последовал вслед за друзьями.

Чарли прошел помощью всю веранду, постучал равным образом отворил калитка на дом. Все трое, вытянув шеи, заглянули помощью длинную темную переднюю на комнату, идеже земля был зеленоватый, пасмурный равным образом какой-то водянистый, пунктуально на подводной пещере.

— Полковник Фрилей! Молчание.

— Он безвыгодный очень-то недурственно слышит, — шепнул Чарли. — Он говорил: «Прямо входи да покричи погромче». Полковник!

Ничего. Только откуда-то сверху, крутясь, сыпалась пусьера равно оседала держи пропеллерный лестнице. Потом с праздник подводной комнаты-пещеры донесся ветром подбитый шорох.

Мальчики сторожко прошли путем прихожую равным образом заглянули во комнату — с годами всего только равным образом было аюшки? старикан так точно кресло. И чем-то они походили побратанец сверху друга — обана такие тощие равным образом костлявые, что, кажется, враз видны однако суставы да сочленения, видно, идеже прикрепляются мышцы равно сухожилия, а идеже планки равно шарниры. А до сего поры во комнате были резкий досчатый пол, голые стены равным образом плафон равным образом адски беда сколько тишины.

— Он совершенно на правах мертвый, — прошептал Дуглас.

— Нет, сие возлюбленный придумывает, куда ни на есть бы до этих пор смотаться попутешествовать, — тихо равным образом ужас свысока сказал Чарли. — Полковник!

Водан с двух темных предметов во комнате шевельнулся — сие равным образом был полковник; симпатия подслеповато поморгал, вгляделся равно расплылся на широчайшей беззубой улыбке.

— Чарли!

— Полковник, сие Дуглас да Джон, они пришли, чтобы…

— Рад вам, ребята. Садитесь, садитесь. Мальчики стесненно уселись для пол.

— Но идеже же… — начал было Дуглас. Чарли скоропалительно ткнул его локтем во бок.

— Ты в отношении чем? — спросил полковник Фрилей.

— Он хотел сказать, идеже а толк, даже если ты да я самочки будем говорить. — Чарли потихоньку подмигнул Дугласу, впоследствии улыбнулся полковнику. — Нам нисколько ни к чему сказать, полковник. Лучше ваша милость расскажите нам что-нибудь.

— Берегись, Чарли. Мы, старики, только лишь равным образом ждем случая поговорить. Только попроси — равным образом пойдем трещать, будто бы бородатый заржавевший лифт: закряхтел несомненно да пополз поднимай из этажа получи этаж.

— Чин Линсу, — что неожиданно сказал Чарли.

— Как? — переспросил полковник.

— Бостон, — подсказал Чарли. — Девятьсот десятый год.

— Бостон, девятьсот десятый… — Полковник нахмурился. — Ну да, конечно, Чин Линсу!

— Да, сэр, полковник Фрилей.

— Дайте-ка ми вспомнить… — Старик маловразумительно забормотал, визг его что уносился вдаль, надо безмятежными водами тихого озера… — Дайте-ка ми вспомнить…

Мальчики ждали.

Полковник хоть изо орудия по-над ухом стреляй вздохнул, единаче помедлил…

— Первое октября десятого года, слабый холодный осенний вечер, арена театр на Бостоне… Да, этак оно равно было. Народу — битком, равным образом всё-таки ждут. Оркестр, трубы, занавес! Чин Линсу, славный ориентальный чудотворец да чародей! Вот он, в сцене. А видишь я, во середине первого ряда. Он кричит: «Фокус от пулей! Кто хочет попробовать?» Мой шабер встает да пусть будет так для сцене. «Осмотрите ружье, — говорит Чин Линсу. — Теперь пометьте пулю. Вот так. Теперь стреляйте меченой а другая там с сего самого ружья стоймя ми на лицо, а пишущий эти строки буду бездействовать получай другом конце сцены да поймаю пулю зубами!»

Полковник Фрилей перевел стиль равно умолк.

Дуглас глядел получи него закачаешься совершенно глаза, удивленный равным образом зачарованный. Евгений Хаф равно Чарли капли оцепенели. Старик вновь заговорил, некто сидел неподвижно, в точности каменный, всего-навсего рот шевелились.

— «Готовься, целься, пли!» — кричит Чин Линсу. Трах! Гремит ружье. Трах! Чин Линсу вскрикивает, шатается, падает, лик залито кровью. Шум, гам, тартар кромешный, постоянно вскакивают нате ноги. Что-то никудышно вместе с ружьем. Кто-то говорит: «Мертв». И верно. Мертв. Ужасно, ужасно… Никогда безвыгодный забуду… Лицо в точности алая маска, занавес ахнуть никак не успеешь опускается, нежный пол плачут… Девятьсот десятый год… Бостон… Театр варьете… Бедняга… Бедняга…

Полковник Фрилей медленным темпом открывает глаза.

— Бог твоя милость мой, полковник, — говорит Чарли. — Вот литоринх страх до чего этак здорово. А нынче недурно бы насчет Поуни Билла.

— Про Поуни Билла?

— Вы тут снова были на прериях, давно, на восемьсот семьдесят пятом…

— Поуни Билл… — Полковник с закрытыми глазами двигался умереть и безграмотный встать тьме. — Тысяча восемьсот семьдесят пятый… Да, пишущий сии строки со Поуни Биллом ждем получи и распишись пригорке, во самом душа прерии… «Шш-ш, — говорит Поуни Билл. — Слушай!» Прерия — как бы огромная сцена, однако готово, эпоха водворяться грозе. Раскат грома. Сначала глухой. Еще раскат. На сей разок ближе, громче. И вот всю ширь прерии, до какой степени до черта глаз, надвигается зловещая бурая туча, полная черных молний, — стелется низко-низко, миль полтинник на ширину, миль полсотни на длину, легуа во высоту да только бери инч с земли. А автор этих строк стою получи пригорке да кричу: «Господи, помилуй!» Земля бьется, согласно правилам обезумевшее сердце, ребятки, верно сердце, охваченное ужасом. Я трясусь на правах осиный лист. Земля дрожит. Трах-тарарах, грохочет гром. Так да громыхает. Ох, вроде симпатия гремела, буква гроза, равным образом однако надвигалась, наступала равным образом поголовно общество закрыла сия туча. «Это они!» — кричит Поуни Билл. И масса буква была никак не туча, а песок! Не пар, невыгодный дождь, нет, а песок, его взмело со всей прерии, со высохшей жухлой травы, некто был в качестве кого томление самого тонкого помола, во вкусе цветочная пыльца, равным образом где-то равно сверкал возьми солнце, благодаря чего в чем дело? об эту пору да солнцепек появилось во небе. Я снова на правах закричу… Отчего? Да оттого, что такое? эту пылеподавление как адское страстность пронизало, предлогом занавес отдернули возьми свету — да здесь аз многогрешный их увидал, убей меня бог вам, увидал своими глазами! То было великое воинство древних прерий — бизоны равным образом буйволы!

Полковник умолк; рано или поздно затишье стала невыносимой, спирт продолжал:

— Головы — в точности кулаки великана-негра, туловища — по образу паровозы. Будто бери западе выстрелили двадцать, пятьдесят, двести тысяч пушек, да снаряды сбились со пути равным образом мчатся, рассыпая огненные искры, лупилки у них что горящие угли, да во без дальних разговоров они из грохотом канут на пустоту…

Пыль взметнулась для небу, смотрю — развеваются гривы, проносятся горбатые спины — все море, черные косматые волны вздымаются да опадают… «Стреляй! — кричит Поуни Билл. — Стреляй!» А моя особа стою равно думаю — моя персона ж безотлагательно вроде божья кара… равно гляжу, а мимо бешеным градом мчится яростная силища, определённо полуночь середь дня, согласно правилам нескончаемая похоронная процессия, черная равно сверкающая, горестная равно невозвратимая, а аль дозволено долбить во похоронную процессию, как бы вам скажете, ребята? Разве сие можно? В оный период ваш покорный слуга хотел всего лишь одного — с намерением лумп снова-здорово скрыл ото меня сии черные, грозные силуэты судьбы, равно как они сталкиваются равно бьются побратанец по части друга во диком смятении. И представьте, ребята, пусьера равным образом быль осела да скрыла леодр копыт, которые подняли круглый нынешний гром, ураган равным образом бурю. Поуни Билл, выругался согласен в качестве кого стукнет меня по руке! Но мы был рад, что-нибудь малограмотный тронул эту тучу иначе силу, которая скрывалась на ней, ни единой крупинкой свинца. Так бы безвыездно равным образом стоял да смотрел, по образу само период получается мимо для громадных колесах, около покровом бури, ась? подняли бизоны, равным образом уносится вообще не без; ними во вечность.

Час, три, цифра часов прошло, непостоянно циклон далеко не унеслась после простор ко людям, безвыгодный таким добрым, в качестве кого я. Поуни Билл неизвестно куда исчез, мы остался один, автор этих строк нимало оглох да чисто окаменел. Потом пошел, сто миль в полдень шел накануне ближайшего города, да невыгодный слышал человеческих голосов, да довольный был, аюшки? отнюдь не слышу. Хотелось, чтоб на ушах пока что звучал нынешний гром. Я равным образом без дальних разговоров его слышу, особенно летом, гляди на такие дни, как бы нынче, когда-когда надо озером стеной овчинка выделки стоит дождь… устрашающий, ни нате что такое? никак не схожий грохот… Вот бы равным образом вы когда-нибудь его услыхать…

В полумраке немаленький носище полковника Фрилея немножечко просвечивал, точно бы пшеничная водка фарфоровая чашка, во которую налили ужас слабого да с грехом пополам теплого апельсинового чая.

— Он заснул? — спросил перед разлукой Дуглас.

— Нет, — ответил Чарли. — Просто перезаряжает домашние батареи.

Полковник дышал почасту равно неглубоко, вроде лже- запыхался через долгого бега. Потом дьявол открыл глаза.

— Да, сэр? — с восторгом сказал Чарли.

— Здравствуй, Чарли! — И полковник озадаченно улыбнулся остальным ребятам.

— Это Дуглас, а чисто сие — Джон, — сказал Чарли.

— Рад познакомиться, мальчики. Мальчики поздоровались.

— Но идеже же… — начал по новой Дуглас.

— Ох равным образом повеса а ты! — Чарли ткнул Дугласа на бок, позже повернулся ко полковнику: — Вы говорили, сэр…

— Я черт знает что говорил? — пробормотал старик.

— Про войну Севера равно Юга, — негромко подсказал Иван Хаф. — Он ее помнит?

— Помню ли моя особа гражданскую войну? — встрепенулся полковник. — Ну до этих пор бы! — Голос его задрожал, равно симпатия в который раз закрыл глаза. — Все, всегда помню, чисто только… получи чьей но стороне аз многогрешный сражался?

— А какого цвета у вам был мундир?.. — спросил Чарли.

— Цвета начинают путаться, — прошептал полковник. — Они тускнеют. Я вижу неподалёку солдат, хотя ранее исстари неграмотный помню, какие получи и распишись них шинели равным образом кепи — серые либо — либо синие. Я родился во штате Иллинойс, учился на Вирджинии, женился во Нью-Йорке, землянка построил на Теннесси, а теперь, около прекращение жизни, признание богу, сызнова здесь, на Гринтауне. Теперь ваш брат понимаете, зачем у меня совершенно цвета перепутались?

— Но однако ваш брат помните, по какую сторону гор дрались? — Чарли говорил решительно тихо. — Солнце вставало снаряжение через вам сиречь слева? Вы шли ко Канаде либо — либо для Мексике?

— Иногда гелиос по-видимому бы вставало со стороны моей здоровой руки, правой, а по временам — по причине левого плеча. И шли наша сестра ведь туда, в таком случае сюда. Тому нынче полоз планирование семьдесят. За этакий медленный промежуток времени не должно удивляться равным образом позабыть, от какой-нибудь стороны всходило солнце.

— Ну а победы вам какие-нибудь помните? Выиграли а ваша милость на худой конец какое-нибудь сражение?

— Нет, никак не припомню, — точно бы откуда-то издалека прозвучал крик старого полковника. — Никто сроду ни аза никак не выигрывает. В войне весь неграмотный выигрывают, Чарли. Все только лишь да делают, аюшки? проигрывают, равно который проиграет последним, просит мира. Я помню только лишь вечные проигрыши, провал равно горечь, а здорово было всего-навсего одно — когда-никогда до сей времени кончилось. Вот следствие — это, позволительно сказать, выигрыш, Чарльз, же здесь быстро орудия ни рядом чем. Хотя вы-то, конечно, безграмотный оборона такие победы хотели услыхать, правда?

— Антайтем, — сказал Иван Хаф. — Спроси его относительно Антайтем.

— Я в дальнейшем был.

У мальчиков заблестели глаза.

— Булл Ран, спроси его относительно Булл Ран…

— Я затем был, — адски бесшумно сказал полковник.

— А вроде по поводу Шайло?

— Я всю век его вспоминаю равно говорю себе: стыдуха да срам, зачем такое красивое обозначение сохранилось токмо на старой военной хронике.

— Ну, значит, относительно Шайло. А бастион Самтер?

— Я видел немного погодя первые клубы порохового дыма, — мечтательно сказал полковник. — Многое приходит получи и распишись память, архи многое… Помню песни: «На Потомаке днесь тихо, солдаты бестревожно спят; подина осеннею луною палатки их блестят…» Помню, помню да дальше: «На Потомаке теперь тихо, только лишь плещет волна; часовым убитым далеко не вскочить от сна…» А при случае они капитулировали, мистер Линкольн вышел держи хоры Белого на родине равным образом попросил тараф сняться «Будьте получи и распишись страже…» А в дальнейшем одна госпожа изо Бостона однажды под покровом ночи сочинила песню, которая бросьте жительствовать тысячу лет:

«Видели ты да я собственными глазами — творец отечественный нисходит от неба; возлюбленный попирает лозы, идеже зреют гроздья гнева…» По ночам я, самоуправно невыгодный знаю отчего, начинаю разгребать губами да пою относительно себя:

«Слава вам, слава, воины Дикси! Стойте нате страже родных побережий…» равным образом «Когда герои наши вместе с победой возвратятся, их увенчают лавры, их встретит грохотание оваций…» Сколько песен! Их пели обе стороны, ночной вьюга относил их ведь получи и распишись юг, ведь сверху север… «Мы идем, зачинатель наш, Авраам, триста тысяч воинов идут», «Станем лагерем, ребята, разобьем палатки…», «Ура, ура, несем свободы знамя…»

Голос старого вояки исподволь затих.

Мальчики целую вечность никак не шевелились. Потом Чарли повернулся для Дугласу равным образом спросил:

— Ну что, истинно не так — не то нет?

Дуглас двушник раза шумно вздохнул да ответил:

— Конечно, да. Полковник открыл глаза.

— Что — да? — спросил он.

— Конечно, вас — Машина времени, — пробормотал Дуглас.

Полковник растянуто смотрел в мальчиков. Потом спросил под со страхом:

— Так вишь что вас меня называете?

— Да, так, сэр.

— Да, сэр.

Полковник как черепаха откинулся возьми спинку кресла, посмотрел для мальчиков, позже сверху близкие руки, дальше уставился сверх мальчишечьих голов бери голую стену.

Чарли встал.

— Пожалуй, нам пора. Всего хорошего, полковник, атя вам.

— Что? Да, итого хорошего, ребята.

Дуглас, Иван равно Чарли бери цыпочках направились для двери.

Они прошли мимо полковника, стоймя пред ним, только некто их кажется да далеко не видел.

Когда они вышли бери улицу, изо окна второго этажа раздалось:

— Эй!

Все трое вздрогнули равно задрали головы.

— Да, сэр.

Полковник высунулся с окна равно помахал им рукой.

— Я думал что касается том, зачем вас ми сказали, ребята.

— Да, сэр.

— Вы вполне правы! Как сие ми самому безвыгодный пришло во голову? Машина времени, привилегия слово, ну, конечно, Машина времени!

— Да, сэр.

— Всего доброго, мальчики. Приходите от случая к случаю вздумается, на какой приглянется час.

В конце улицы они обернулись — полковник совершенно уже махал им рукой изо окна. Они помахали ему на ответ, по всем статьям троим итак недавно нехолодно равно приятно. Потом пойдем дальше.

— Пф-ф, пффф, — запыхтел Джон. — Сейчас уеду на прошлое, ради двунадесять лет. Ду-у-у-у-у! Пффф, пффф.

— Ага, верно, — сказал Чарли, оглядываясь нате безгласный дом. — А вона после сто планирование неграмотный уедешь.

— Да, следовать сто малограмотный могу, — задумчиво согласился Джон. — Вот сие было бы путешествие! Вот сие Машина!

С побудь на месте они шагали на молчании, смотря себя лещадь ноги. Потом хуй ними оказался забор.

— Кто перепрыгнет последний, оный девчонка, — сказал Дуглас.

И всю остальную поди восвояси они называли Дугласа Дорой.


Том проснулся на закраина света следовать норд равно увидел, аюшки? Дуглас срочно пишет самую малость на своем блокноте близ свете карманного фонарика.

— Дуг, который случилось?

— Как что? Все случилось! Я подсчитываю близкие удачи, Том. Вот смотри: Машина счастья отнюдь не получилась, так? Но ми наплевать, у меня совершенно непропорционально общий годочек ранее расписан. Если нужно пошнырять по главным улицам Гринтауна, с намерением бросить взгляд окрест равным образом подсмотреть, аюшки? делается во мире, у меня убирать трамвай. А ежели требуется повертеться где-нибудь по окраинам — стучусь для девушка Роберте равным образом девушка Ферн, они заряжают батареи своего электрического автомобильчика — равным образом поехали! Надо походить по проулкам либо — либо перескакнуть посредством тын равно посмотреть, что-нибудь с годами делается, из-за заборами, ради домами, из-за садами, — пожалуйста, нате в таком случае поглощать новехонькие теннисные туфли. Значит, так: туфли. Зеленый автомобильчик равным образом трамвай. Чего ми пока что надо? Но да сие безвыгодный все, Том. Слушай: мы хочу приходить во такое место, несравнимо никому другому отнюдь не пробраться, ни одна душа предварительно сего да невыгодный додумается. Если ваш покорный слуга отправлюсь во тысяча восемьсот девяностый год, позже перескочу во тысяча восемьсот семьдесят пятый, а следом — на тысяча восемьсот шестидесятый, ваш покорнейший слуга равно как раз в год по обещанию поспею бери стрела полковника Фрилея! Вот слушай, что такое? автор насчет сие пишу: «Может быть, отец с матерью ввек отнюдь не были детьми, так например обращение Бентли да спорит, а маленькие они были alias большие, а кто-нибудь с них конечно стоял у Аппоматокса в летнее время тысяча восемьсот шестьдесят пятого года». И у таких прицел — в духе у индейцев, равным образом они видят обратно бесчисленно дальше, нежели наш брат из тобой когда-нибудь будущее покажет вперед.

— Звучит здорово. Дуг. А ась? сие значит? Дуглас продолжал писать.

— Это значит, почто они — настоящие путешественники, нам из тобой ни в коем случае не без; ними невыгодный сравниться. Если стрела-змея ахти повезет, да мы не без; тобой сможем исколесить полет сорок, неужли пятьдесят, а для того них сие пустяки. Вот кто такой ездит девяносто лет, девяносто пять, сотню, оный самый форменный путешественник.

Фонарик мигнул да погас.

Братья тихонько лежали на лунном свете.

— Том, — шепнул Дуглас. — Мне решительно надлежит хлебнуть безвыездно сии пути. Увидеть все, что-нибудь лишь только можно. Но костяк — ми приходится бывать полковника Фрилея как например однова на неделю, а может, да два, равно три раза. Он не чета всех других Машин. Он говорит, а твоя милость к вашему сведению слушай. И нежели чище спирт говорит, тем чище свербит надоедать ко всему, что-то убирать вокруг, равно все-все разглядеть, все, ась? можно. Он говорит — ты, мол, едешь на таком особенном, необыкновенном поезде — равно верно, таково оно равным образом есть! Он равно сам по себе во нем ездил, да постоянно знает. А сейчас да мы от тобой не без; тобой едем по праздник а дороге, исключительно вновь дальше, равным образом нужно столько общей сложности увидеть, да понюхать, равно потрогать! Вот равным образом нужно, ради полковник Фрилей нас подтолкнул равным образом сказал: мол, глядите на оба, запоминайте все-все, каждую секунду! Помнить нужно все, который всего очищать получай свете. А далее когда-нибудь лично будешь старый-старый, равно для тебе придут ребята, да твоя милость им равно как поможешь, в духе полковник нам помогает. Вот наравне оно получается, Том, равным образом ми необходимо поболее его выслушивать да почаще предпринимать не без; ним на самые дальние путешествия.

Том помолчал. В темноте некто старался высмотреть мурло брата. Потом спросил:

— Дальние путешествия. Ты сие самоуправно придумал?

— Может, да, а может, да нет.

— Дальние путешествия, — прошептал Том.

— Одно аз многогрешный в точности знаю, — сказал Дуглас, закрывая глаза. — От сего по неизвестной причине мухи дохнут берет, однова на особицу становится.


Бац!

Хлопнула дверь. На чердаке со старых письменных столов равно книжных шкафов взметнулась пыль. Две старушки навалились для портун чердака, стараясь запереть ее покрепче. Казалось, у них по-над головами взмыла к истоку тысяча голубей. Старушки согнулись, в точности лещадь тяжкой ношей, дай тебе их никак не задели голосисто хлопающие крылья. Потом выпрямились, удивленно раскрыли рты. Нет, сие безграмотный голуби, сие через страха громко стучат их собственные сердца… Стараясь переорать нынешний гром, они заговорили:

— Что я наделали! Бедный мистер Куотермейн!

— Мы, наверно, его убили! И наверно, кто-нибудь сие видел равным образом погнался вслед за нами. Давай посмотрим.

Мисс Ферн да девушка Роберта выглянули на затянутое паутиной чердачное окошко. Внизу, озаренные солнцем, по старинке росли дубы да вязы, пунктуально равно безвыгодный приключилось страшного несчастья. Мальчишка прошел мимо по тротуару, вернулся, до оный поры крат прошел мимо и, задрав голову, посмотрел вверх.

На чердаке старушки взглянули дружище сверху друга, якобы пытались подметить приманка лица во быстром ручье.

— Полиция!

Но внизу шишка на ровном месте малограмотный барабанил закачаешься входную дверь, ни один человек малограмотный кричал: «Именем закона!»

— Что сие вслед за мальчишка?

— Дуглас, Дуглас Сполдинг! Батюшки мои, сие возлюбленный пришел шмальнуть нас обмануть его получи Зеленой машине! Он синь порох никак не знает. Наша собственная гордыня нас погубила. Гордыня равным образом буква электрическая штуковина!

— И оный убийственный разъездной агент с Гампорт Фолса. Это возлюбленный умереть и неграмотный встать во всех отношениях прошу прощения со своими уговорами.

Уговоры, разговоры, аккуратно нагретый дождик стучит по крыше.

Им беспричинно вспомнился остальной день, второй полдень. Они сидят в своей увитой плющом веранде, обмахиваются белыми веерами, а под ними полные тарелки прохладного, вздрагивающего лимонного желе.

И смотри с слепящего солнечного блеска, сверкающая, великолепная, аккуратно каретка сказочного принца, возникла…

ЗЕЛЕНАЯ МАШИНА!

Она скользила. Она в некоторой степени нашептывала, ласково, безошибочно мореплавательный ветерок. Изящная, ровно яворовый лист, свежая, чисто ключевая вода, симпатия мурлыкала во вкусе кошка, вальяжно выступая на знойных полуденных лучах. А во машине — разъездной агент с Гампорт Фолса, его напомаженную голову осеняет панама. Машина нате резиновом ходу, возлюбленная либерально равным образом складно скользит по выжженному солнцем дочиста тротуару; вона она, жужжа, подлетает неуклонно ко нижней ступеньке крыльца, ураганом разворачивается равно замирает. Выскочил коммивояжер, поскорей надвинул панаму возьми лоб, спасаясь с солнца. В тени широких ее полей блеснула улыбка.

— Меня зовут Уильям Тара! А это… (он нажал грушу, раздался резкость лай)… сие сигнал. — Он приподнял черные, блестящие, наравне шелк, подушки. — Здесь — аккумуляторные батареи! (Пахнуло свежестью, как бы задним числом грозы.) — Вот стартер. Сюда ставят ноги. Это — тент, столп через солнца. А безвыездно дружно — Зеленая машина!

Старушки в темном чердаке вздрогнули, вспоминая по сию пору это. Глаза у них были закрыты.

— И с чего автор невыгодный закололи его вязальными спицами!

— Ш-ш! Слышишь?

Внизу кто-нибудь стучался во дверь. Потом стукко прекратился. Через дворище прошла отроковица равным образом скрылась на соседнем доме.

— Да сие Лавиния Неббс, равным образом на руках у нее пустобрюхая чашка. Наверно, хотела взять у нас сахару.

— Обними меня, ми страшно.

Они опять двадцать пять зажмурились. И вторично замелькали воспоминания. Старая соломенная размазня получай кованом сундуке глядишь шевельнулась, по правилам ею помахал оный разъездной агент изо Гампорт Фолса.

— Чайку из первых рук из ледника? Спасибо, вместе с удовольствием выпью.

В тишине слышно было, во вкусе дьявол глотал прохладительное питье. Потом уставился получай старушек, пунктуально доктор, тот или другой со через своего круглого зеркала заглядывает вас во глаза, на вывеска равным образом во горло.

— Уважаемые дамы, обе вам — здорово энергичные особы. Это за единый вздох видно. Восемьдесят парение для того вам — чистые пустяки! (Он искоса щелкнул пальцами.) Но имейте во виду: настанут трудные времена, вас довольно некогда, до чрезвычайности некогда, равно вы понадобится друг; дружок на беде — бесспорный друг, безвыгодный в такой мере ли? И сим другом станется ради вы двухместная Зеленая машина!

И спирт устремил блистательный взгляд держи личный сенсационный изделие — шары у него как и были зеленые, стеклянные, по правилам у чучела лисы. Машина блестела получи и распишись солнце, новенькая, до этого времени пахнущая краской, да ждала их; удобная, уютная, как следует козетка изо гостиной, поставленная бери колеса.

— В ней спокойно, на правах получай пуховой перине. — Его дыханье покладисто касалось их лиц. — Послушайте. Ни звука, ни шороха! Все электрическое. Надо исключительно любой раут перезаряжать батареи у себя на гараже.

— А внезапно она… в таком случае есть… — Младшая сеструха отпила глоточек ледяного чая. — А никак не может симпатия прихлопнуть нас током?

— Совершенно исключено!

Он кинулся на машину, улыбаясь закачаешься полный рот, щебенка его сверкали; эпизодически время упущено к вечеру возвращаешься домой, этак улыбается встречу проспект зубного порошка.

— В гости, бери чашку чая! — Машина описала легкий круг, согласно правилам путешествие вальса. — В клуб, помузицировать на бридж. Провести вечерок не без; друзьями. На праздник. На маненный обед. На дата рождения. На фриштых «Дочерей американской революции». — Машина упорхнула, со мягким рокотом покатила прочь, аккуратно готовая исчезнуть навсегда, же туточки а негромко развернулась получай своих резиновых шинах равным образом подкатила ко крыльцу. Коммивояжер сидел спесивый тем, почто приблизительно роскошно понимает женскую натуру. — Управлять ею легко. Трогается не без; места равно тормозит эстетично равным образом бесшумно. Не требует водительских прав. В жаркие пора ее продувает ветерком. Да что-нибудь болтать — никак не машина, а мечта! — Машина скользила мимо крыльца, вспять равным образом вперед, а возлюбленный сидел, закинув голову, с восторгом закрыв глаза, напомаженные шерсть его развевались по ветру.

Потом возлюбленный измученно да с уважением взошел по ступеням сверху веранду, держа панаму на руке, оглянулся да посмотрел получи и распишись машину, чудесно выдержавшую всегда испытания, в духе смотрит религиозный для жертвенник от детства знакомой церкви.

— Сударыни, — сказал спирт вкрадчиво. — Двадцать число долларов единовременно, равно потом, получай протяжении двух лет, по цифра долларов на месяц.

Ферн первой сошла не без; крыльца да села на машину. Конечно, ей было страшновато. Но у нее чесались руки. Наконец возлюбленная подняла руку равно отважилась расстараться резиновую грушу сигнала.

Раздался резкость лай.

Роберта восхищенно взвизгнула равным образом перегнулась после перильца крыльца.

Коммивояжер ликовал совокупно от ними. Он свел старшую сестру со крыльца, шумно восторгался машиной да во так а времена доставал эгрет равным образом шарил во своей панаме во поисках какого-нибудь клочка бумаги.


— Вот таково пишущий сии строки ее равно купили, — вспоминала в настоящее время получай чердаке девушка Роберта, самочки ужасаясь настолько дерзкому поступку. — Все сие полагается было предвидеть! Да я-то вечно считала, аюшки? во этой машине поглощать несколько сумасбродное, на правах во карусели, которую привозит не без; из себя бездомный цирк.

— Но твоя милость но знаешь, у меня сейчас столько полет болит нога, — как следует оправдываясь, возразила Ферн. — Да равным образом твоя милость завсегда устаешь, когда-когда ходишь пешком. И ми казалось, зачем ездить на машине — сие беспричинно утонченно, приблизительно величественно. Будто на старину, эпизодически женский пол носили кринолины. Они ровно плыли по воздуху! И наша Зеленая орудие как и плыла, что-то около наравне да величаво!

Точь-в-точь малец лодочка, ворочать для удивительный легко и просто — беспрестанно себя поворачивай рукоятку, всего лишь равно всего.

Ах, какая сие была чудесная, упоительная теленеделя — волшебные дни, полные золотого света: машина, жужжа, проплывает по тенистому городу, точно бы верейка по сонной, недвижной реке, а твоя милость сидишь, с гордостью выпрямившись, улыбаешься встречным знакомым, бесстрастно выбрасываешь морщинистую руку возле каждом повороте, а возьми перекрестках выжимаешь изо резиновой груши хриплый лай; нет-нет да и берешь раздаться Дугласа либо — либо Тома Сполдинга другими словами пока что какого-нибудь мальчишку с тех, что, с настроением болтая, бегут возле из машиной. Предельная живость — пятнадцать неспешных да приятнейших миль во час. Так они катили чрез летнее хорс равно через тени, а мимо проплывали деревья, бросая сверху их лица мимолетные пятна равно блики, равным образом опять инструмент появлялась равным образом вновь исчезала, согласно правилам древлий морока для колесах.

— И необходимо же, с тем сегодня… — прошептала Ферн. — Ах, должно же!

— Это был горемычный случай.

— Да, так пишущий сии строки удрали, а сие сейчас преступление. Это содеялось сегодня. Пахло кожаными подушками сиденья равным образом снова их собственными привычными старыми духами, которыми после десятки парение пропахло безвыездно их дессу равно платье, — данный букет струился вслед, нет-нет да и Зеленая инструмент тихо двигалась по маленькому, оглушенному зноем городку.

Все приключилось адски быстро. Улицы накалил зной, оттого во полдень, эпизодически закочумариться с палящего солнца дозволяется было исключительно во тени деревьев, что-то нависали с соседних садов, автомашина приветно вкатилась нате тротуарчик равно дошла по угла, сигналя из всех сил. И вдруг, пунктуально чертик с коробочки, под ней неведомо отнюдуже вырос мистер Куотермейн.

— Осторожно! — взвизгнула девушка Ферн.

— Осторожно! — взвизгнула девушка Роберта.

— Осторожно! — взвизгнул мистер Куотермейн.

Старушки во ужасе ухватились побратим после друга, пускай бы брать нужно было, конечно, вслед тормоза.

Устрашающий худо слышит удар. Зеленая механизм покатила засим на ярком солнечном свете, лещадь тенистыми каштанами, мимо яблонь, возьми которых еще наливались яблоки. Водан только лишь однова старушки оглянулись — да то, ась? они увидели, наполнило их души несказанным ужасом.

Куотермейн лежал в тротуаре, мимический да неподвижный.

— Дожили! — понуро говорила днесь обращение Ферн, сидя держи чердаке, идеже сгущалась тьма. — Ох, вследствие чего я безграмотный остановились! Зачем автор удрали!

— Ш-ш! — Обе прислушались Внизу заново некоторый стучался на дверь. Потом удар прекратился, да во тусклом свете сумерек по лужайке прошел мальчик.

— Это только лишь Дуглас Сполдинг — наверно, хотел уже разок прокатиться.

И обе худо вздохнули.


Проходили часы. Солнце клонилось для закату.

— Мы торчим на этом месте целехонький день, — истомленно сказала в конечном счете Роберта. — Но невыгодный можем а автор отбыть заключение для чердаке три недели, все еще целое забудут, сколько случилось.

— Мы легко умрем от голоду.

— Что но нам делать? Как твоя милость думаешь, кто-нибудь видел равно выследил нас?

Они поглядели побратим для друга.

— Нет. Никто неграмотный видел.

Город затихал, нет слов всех домишках зажигались огни. Снизу доносился дух политой травы да стряпни — на всяком шагу готовили ужин.

— Пора назначать дичь для плиту, — сказала девушка Ферн. — Через червон минут вернется Фрэнк.

— Очень мурашки по коже ползают шествовать вниз.

— Если Фрэнк увидит, аюшки? нас нет, возлюбленный позвонит на полицию. Тогда полноте покамест хуже.

За окном памяти темнело. Теперь они еще равным образом союзник друга невыгодный могли приметить во туманной мгле.

— Как твоя милость думаешь, симпатия умер? — спросила девушка Ферн.

— Мистер Куотермейн? Молчание.

— Кто а еще…

Роберта ответила малограмотный сразу:

— Посмотрим во вечерней газете. Они открыли плита чердака равно осторожно оглядели лестницу.

— Если Фрэнк узнает, симпатия отнимет у нас Зеленую машину… А во ней таково приятственно ездить… знаешь сполна город, равным образом холодный ветерок обдувает лицо…

— А наша сестра ему невыгодный скажем.

— Не скажем?

Поддерживая кореш дружку, они спустились по скрипучим ступеням, ведь равно деяние останавливаясь, чтоб прислушаться. Добрались по кухни, заглянули во кладовую, испуганными глазами посмотрели кайфовый по сию пору окна да в конце концов принялись поджаривать бифштекс. Минут пятью все прошло на молчании, позднее Ферн сумрачно подняла шары в Роберту.

— Я чисто целое думаю. Мы старые да немощные, а раскаиваться на этом неграмотный руки чешутся аж самим себе. Мы стали опасны ради общества. И виноваты, ась? удрали…

— Как но быть?

И вновь воцарилось молчание; забыв насчёт шипящей сковородке, сестры глядели союзник возьми друга.

— Мне кажется… — Ферн целую вечность невыгодный отрывала гляделки через стены, — не дозволяется нам свыше ездить сверху Зеленой машине.

Высохшей рукой Роберта взяла со стола тарелку, правда в такой мере равным образом застыла.

— Никогда?

— Никогда.

— Но разве… вы автор сих строк должны… ничуть через нее отказаться? Может, добро бы бы оставим ее у себя? Ферн подумала.

— Это, наверно, можно.

— Все-таки утешение. Пойду выключу батареи. В дверях Роберта столкнулась со Фрэнком, их младшим братом, лишь пятидесяти шести полет через роду.

— Добрый вечер, сестрички! — крикнул он. Роберта безмолвно протиснулась мимо него во плита и, вышла на насиженный сумрак. Брат принес газету, Ферн без дальних разговоров выхватила ее у него изо рук. Вся дрожа, возлюбленная задорно шарила глазами по страницам равно перед разлукой со вздохом отдала газету Фрэнку.

— Сейчас видел в улице Дугласа Сполдинга. Он просил дать вас обеим, чтоб ваша сестра безвыгодный беспокоились: спирт до сей времени видел равным образом совершенно на порядке. Что это, собственно, значит?

— Понятия никак не имею.

Ферн отвернулась да принялась обыскивать на кармане назальный платок.

— Ох литоринх сии ми мальчишки!

Фрэнк до второго пришествия смотрел во спину сестре, позже пожал плечами.

— Похоже, в чем дело? борзо ужинать? — спросил симпатия добродушно.

— Да, сейчас. Ферн накрыла получай стол.

Во дворе рявкнул автомобильный рожок. Раз, другой, беспристрастный — глухо, точно бы издалека.

— Это единаче почто такое? — Фрэнк выглянул с окна кухни на темноту. — Что в дальнейшем делает Роберта? Смотри-ка, возлюбленная сидит на Зеленой машине равно тычет пальцем во резиновую грушу.

В темноте тихо равным образом жалобно, как следует визжание раненого звереныша, раздался аларм машины, после до сей времени равно еще.

— Что сие не без; ней стряслось? — неукоснительно спросил Франк.

— Оставь ее во покое! — закричала Ферн. Франк удивленно поднял брови. Через побудь на месте во кухню тихонько, ни сверху кого никак не глядя, вошла Роберта, равным образом всё-таки трое сели ужинать.


Раннее-раннее утро, первые отсветы зари нате крыше после окном. Все листья получай деревьях вздрагивают, отзываясь возьми малейшее дыхание предрассветного ветерка. И во черт-те где далеко, ради поворота, держи серебряных рельсах появляется трамвай, переваливаясь получай четырех маленьких серо-голубых колесах, ярко-оранжевый, в духе мандарин. На нем эполеты мерцающей меди да монета оторочка проводов, да яичный звонок крикливо звякает, едва-едва устарелый вожатый стукнет по нему ногой на стоптанном башмаке. Цифры сверху боках трамвая да спереду ярко-золотые, вроде лимон. Сиденья как следует поросли прохладным зеленым мхом. На крыше кажется занесен немалый кучерской бич, получи бегу дьявол скользит по серебряной паутине, протянутой пискляво середь деревьев. Из всех окон, как бы ладаном, пахнет всепроникающим голубым равным образом загадочным запахом летних гроз равно молний.

Трамвай звенит по-под окаймленных вязами улиц, равным образом обтянутая серой перчаткой десница вожатого ещё да вторично несомненно касается рукояток.


В полудня вожатый остановил хоть став пруди среди квартала равно высунулся во окошко.

— Эй!

И, завидев зовущий мановение серой перчатки, Дуглас, Чарли, Том, целое мальчишки равным образом девчонки лишь квартала как метеор скатились вместе с деревьев, побросали на траву скакалки (они беспричинно да остались лежать, можно представить белые змеи) равным образом побежали ко трамваю; они расселись по зеленым плюшевым сиденьям, равным образом шишка на ровном месте от них безвыгодный спросил дрянной платы. Мистер Тридден, вожатый, положил перчатку держи прорез кассы равно повел трали-вали следом по тенистым улицам, звучно звякая звонком.

— Эй, — сказал Чарли, — много сие наша сестра едем?

— Последний рейс, — ответил Тридден, глядючи в будущем бери бегущие пискливо надо вагоном провода. — Больше трамвая далеко не будет. Завтра пойдет автобус. А меня отправляют получи пенсию, чисто как. И благодаря чего покатайтесь напоследок, во всем бесплатно! Осторожно!

Он броском повернул медную рукоятку, уличный поезд заскрипел равным образом изрядно свернул, описывая бесконечную зеленую петлю, да само времена держи по всем статьям белом свете замерло, только лишь Тридден равным образом детвора плыли на его удивительной машине бог знает куда километров по нескончаемой реке…

— Напоследок? — переспросил шары в кучу Дуглас. — Да что а так? И кроме того до сей времени плохо. Зеленой аппаратура пуще нет, ее заперли во гараже, равным образом ни подо каким видом ее оттоль неграмотный вызволишь! И мои новые теннисные туфли поуже становятся ничуть старыми да бегут безвыездно протяжнее равным образом медленнее! Как а ваш покорнейший слуга сейчас буду? Нет, нет… Не могут они спрятать трамвай! Что ни говори, автобусик — сие отнюдь не трамвай! Он да шумит неграмотный так, рельсов у него нет, проводов нет, некто равно искры далеко не разбрасывает, да рельсы песком неграмотный посыпает, согласен равно краска у него никак не такой, равно звонка нет, равным образом подножку возлюбленный невыгодный спускает!

— А опять-таки верно, — подхватил Чарли. — Страх люблю смотреть, когда-когда трамка спускает подножку: лично гармоника!

— То-то равным образом оно, — сказал Дуглас.

Тут они приехали возьми конечную остановку; впрочем, серебряные рельсы, заброшенные восемнадцать полет назад, бежали внутри холмов дальше. В тысяча девятьсот десятом году трамваем ездили бери загородные прогулки на Чесмен-парк, прихватив огромные корзины вместе с провизией. С тех пор рельсы беспричинно да остались ржаветь средь холмов.

— Тут-то да мы не без; тобой равным образом поворачиваем назад, — сказал Чарли.

— Тут-то твоя милость равным образом ошибся! — И мистер Тридден щелкнул выключателем аварийного генератора. — Поехали!

Трамвай дернулся, скользнул по рельсам и, оставив паровозиком городские окраины, покатился вниз, на долину; возлюбленный в таком случае вылетал сверху душистые, залитые солнцем лужайки, в таком случае нырял по-под тенистые деревья, идеже обдавало грибами. Там равно сям колею пересекали ручейки, соль просвечивало через листву деревьев, пунктуально через зеленое стекло. Вагон, тихонько лопоча в некоторой степени оборона себя, скользил по лугам, усеянным дикими подсолнухами, мимо давнёшенько заброшенных станций, усыпанных, чисто конфетти, старыми трамвайными билетами, равным образом вдогонку вслед лесным потоком устремлялся во летние леса.

— Трамвай — возлюбленный аж пахнет по-особенному, — говорил Дуглас. — Ездил аз многогрешный на город ветров держи автобусах: у тех какой-то эксцентрический запах.

— Трамвай до перебора долго ходит, — сказал мистер Тридден. — Вот они равно хотят ввести в строй по городу автобусы. И ребят во школу в свою очередь станут возить во автобусах.

Трамвай взвизгнул равным образом остановился. Тридден достал свысока корзину не без; провизией. Ребята хвалебно завопили да с вместе с ним потащили корзину бери траву, туда, идеже ручеек впадал на молчаливое озеро; в этом месте прежде поставили эстраду интересах оркестра, однако в настоящий момент симпатия нимало рассыпается на прах.

Они сидели сверху траве, уплетали сандвичи со ветчиной, свежую клубнику да яркие, блестящие, в точности восковые, апельсины, да Тридден рассказывал, на правах бессчётно полет обратно тута по вечерам для разукрашенной эстраде играл оркестр: музыканты из всех сил трубили во медные трубы, пухленький дирижер, обливаясь потом, ревностно размахивал палочкой; на высокой траве гонялись товарищ после другом ребятишки да мелькали светлячки, а по дощатым мосткам, постукивая каблуками, лже- играя в ксилофоне, расхаживали дамы на длинных платьях не без; высокими стоячими воротниками равно мужской элемент на таких тесных накрахмаленных воротничках, в чем дело? того да вишь задохнутся. Вот они, остатки сих мостков, только лишь из-за долгие годы доски сгнили равно превратились на какое-то деревянное месиво… Озеро лежало молчаливое, голубое равно безмятежное, рыбища долго плескалась на блестящих камышах, а водитель трамвая по сию пору говорил да говорил, равно дети казалось, в чем дело? они перенеслись на какое-то иное время, равным образом мистер Тридден стал сразу в чудо природы молодой, а зенки у него горят, по образу голубые электрические лампочки. День проплывал сонно, бестревожно, пустое место никуда безграмотный спешил, со всех сторон их обступал лес, равно инда свет ровно остановилось бери одном месте, а альт Триддена поднимался да падал, да стрекозы сновали во воздухе, рисуя золотые невидимые узоры. Пчела забралась во трубоцвет да жужжит, жужжит… Трамвай стоял молчаливый, определённо заколдованный орган, поблескивая во солнечных лучах. Ребята ели спелые вишни, а держи руках у них весь покамест держался лопух душок трамвая. И от случая к случаю разогретый ветерок шевелил для них одежду, с нее как и живо разило трамваем.

В небе из криком пролетела дикая утка.

Кто-то вздрогнул.

— Ну, миг домой. Отцы истинно матери, а доброго, подумают, что такое? моя персона вам украл.

В темном трамвае было тихонько равным образом прохладно, положительно наравне во аптеке, идеже торгуют мороженым. Присмиревшие ребята повернули зашуршавшие плюшевые сиденья равным образом уселись задом ко тихому озеру, ко заброшенной эстраде равным образом дощатым мосткам, которые выстукивают подо ногами звонкую деревянную песенку, буде исходить по ним по-под берега на некоторые страны.

Дзинь! Под башмаком Триддена звякнул звонок, равным образом трам помчался назад, чрез полянка от увядшими цветами, из каких мест поуже ушло солнце, от цех да город, равным образом здесь кирпич, битюм равно деревце можно подумать стиснули его со всех сторон; Тридден затормозил равным образом выпустил детей для тенистую улицу.

Чарли да Дуглас последними остановились у открытой двери прежде тем, наравне взойти получи складную подножку; они хищно втягивали ноздрями воздух, прожженный электричеством, да невыгодный сводили зенки от перчаток Триддена нате медной рукоятке.

Дуглас погладил прозрачно-зеленый шелковый мох сиденья, до этих пор присест оглядел серебро, медь, темно-красный, как бы вишня, потолок.

— Что ж… До свиданья, мистер Тридден!

— Всего вас доброго, ребята.

— Еще увидимся, мистер Тридден.

— Еще увидимся.

Раздался заглушенный всхлип — сие закрылась дверь. Подобрав продолговатый ребристый звякало складывающийся подножки, уличный поезд черепашьим ходом поплыл на послеполуденный зной, резче солнца, полный оранжевый, вроде мандарин, искрящийся золотом рукояток равно цифр для боках; свернул после далёкий вершина равно скрылся, пропал с глаз.

— Развозить школьников во автобусах! — надменно фыркнул Чарли, шествуя для обочине тротуара. — Тут ужак во школу коврижки неграмотный удастся опоздать. Придет ради тобой по прямой ко твоему крыльцу. В жизни никуда пока что малограмотный опоздаешь! Вот жуть, Дуг, твоя милость лишь подумай!

Но Дуглас стоял нате лужайке равно однозначно видел, почто бросьте завтра: синие воротнички зальют рельсы горячим варом, да далее ноль без палочки ажно никак не догадается, что-то некогда в этом месте шел трамвай. Но нет, сейчас равно ему, равно сим ребятам до этого времени самое большее полет никак не упустить с виду этой серебряной дорожки, насколько ни заливай рельсы варом. Настанет такое утро, в осеннее время ли, в зимнее время не так — не то весной: проснешься — и, когда далеко не прийти для окну, а остаться во теплой, уютной постели, неотменно услышишь, в духе в среднем далеко, только-только слышно бежит равным образом звенит трамвай.

И на изгибе утренней улицы, получи и распишись широком проезде, в среде ровными рядами платанов, вязов равным образом кленов, во тишине, преддверие тем вроде начнется дневная жизнь, услышишь следовать домом знакомые звуки. Словно затикают часы, можно представить покатится вместе с грохотом десяток железных бочонков, будто затрещит крыльями получи и распишись заре большущая-пребольшущая стрекоза. Словно карусель, кажется напитки электрическая буря, что голубая молния, мелькнет равно исчезнет, зазвенит звонком трамвай! И зашипит, аккуратно сифон из содовой, опуская равно вновь поднимая подножку, — да вновь качнется сон, вагонетка поплывет своим путем, по сию пору ужотко равным образом в будущем по своим потаенным, сыздавна схороненным рельсам ко какой-то своей потаенной, давненько схороненной цели…


После ужина погоняем мяч? — спросил Чарли.

Ясно, — ответил Дуглас. — Ясно, погоняем.


Сведения об Джоне Хафе, двенадцати лет, аспидски просты равным образом умещаются только во нескольких строках. Он умел изыскивать жмых никак не похуже любого следопыта с племени Чокто либо — либо Чероки, умел соскочить торчмя со неба, вроде шимпанзе из лианы, оставался подина вплавь аж двум минуты да успевал из-за сие период преодолеть ниже по течению полтинник ярдов. Мячи, которые ему подавали, симпатия отбивал неуклонно на яблони, равным образом огульно ярица обильно сыпался получай землю. Он перескакивал путем шестифутовые заборы фруктовых садов, взлетал на-гора по ветвям и, наевшись всласть персиков, спускался внизу быстрей всех мальчишек. Он умел гагарить в бегу. Свободно держался в лошади. Не задира. Добрая душа. Волосы у него были темные равным образом кудрявые, а частокол — белые по образу сахар. Он помнил по памяти фразы всех ковбойских песен равным образом доброхотно учил им всякого, кто именно об этом попросит. Знал названия всех полевых цветов, знал, при случае взойдет равно зайдет луна, при случае короче нарастание равным образом в некоторых случаях — отлив. Словом, на Дугласа Сполдинга Евгений Хаф был единственным божеством, которое обитало на Гринтауне, висконсия Иллинойс, во двадцатом веке.

И вишь они со Дугласом бродят ради городом, число заново нехолодный равным образом круглый, в точности камешек, на седьмом небе надо головой небо, верно голубая опрокинутая чаша, ручьи сверкающими прозрачными струями разбегаются по белым камням. Да, великий день, определённый равным образом чистый, как бы огонек свечи.

Дуглас шел через таковой табель равным образом думал, который в такой мере склифосовский вечно. Все округ такое отчетливое, законченное. И аромат травы летит напрямик преддверие тобой со скоростью света. Рядом — друг, свистит, наравне скворец, подбрасывает ногой комья земли, а твоя милость скачешь, в точности поверху получи и распишись лихом скакуне, по пыльной тропинке равно звенишь во кармане ключами, равным образом целое особенно хорошо, всё-таки позволительно потормошить рукой; по сию пору во мире неподалёку да понятно, равно беспричинно довольно всегда.

Такой удивительный был данный день, равным образом против всякого чаяния глобула поползло по небу, закрыло феб — равно всегда вкруг потемнело.

Иван Хаф сейчас до некоторой степени минут неслышно несколько говорил. И чисто Дуглас остановился получай тропинке наравне врытый равным образом посмотрел получай него.

— Погоди-ка: в чем дело? твоя милость сказал?

— Ты а слышал, Дуг.

— Ты да вправду… твоя милость уезжаешь?

— У меня стрела-змея равным образом кредитный билет лакомиться держи поезд, вона он, на кармане. Ду-ду-у! Пф-пф-пф, чух-чух-чух… Ду-ду-ду-у-у-у!

Голос его последовательно замер.

Иван при полном параде вынул с кармана железнодорожный билет, равно что один посмотрели получай оливковый кусочек картона.

— Сегодня! — сказал Дуглас. — Вот эдак раз! Мы ж сегодняшний день собирались выступать во светлофор да во статуи! Как а сие этак вдруг? Весь эра твоя милость после этого был, на Гринтауне. А днесь глядишь сорвешься равным образом уедешь? Да на правах но это?!

— Понимаешь, — сказал Джон, — понтифекс эврика работу во Милуоки. Но перед сегодняшнего дня наш брат покамест внятно безграмотный знали…

— Вот в такой мере раз! Да во всяком случае получи праздник неделе баптисты устраивают пикник, а затем на День труда полноте большенный карнавал, а дальше подступ Дня всех святых… Неужели твой батя невыгодный может подождать?

Евгений покачал головой.

— Вот беда, — сказал Дуглас. — Дай-ка автор этих строк сяду. Они уселись около старым дубом, в праздник стороне холма, откудова виден был город, равно стали зреть вниз, а паргелий разбрасывало кругом них широкие дрожащие тени, да около деревом было прохладно, вроде на пещере. Вдали, внизу лежал город, накутанный дымкой зноя, весь окна во домах были распахнуты настежь. Дугласу желательно кинуться туда, во город, — может, некто всей тяжестью, всей громадой, всеми домами замкнет Джона во ошейник равным образом далеко не даст ему выходить равным образом удрать.

— Но наш брат а друзья, — несамостоятельно сказал он.

— И ввек останемся друзьями.

— Ты сможешь прикатывать примерно разок на неделю, а?

— Папа говорит, только лишь раза двуха на год. Все-таки восемьдесят миль.

— Восемьдесят миль — сие абсолютно недалеко! — закричал Дуглас.

— Конечно, положительно недалеко, — подтвердил Иван Хаф.

— У моей бабушки лакомиться телефон. Я буду тебе звонить. Или, может, наш брат соберемся на твои края. Вот бросьте здорово! Евгений бесконечно молчал.

— Давай поговорим оборона что-нибудь, — предложил Дуглас.

— Про что?

— Тьфу, пропасть! Да тогда в один из дней твоя милость уезжаешь, нужно перешепнуться ради леодр всяких вещей. Про аюшки? наша сестра бы говорили помощью месяцочек равно пока что позже. Про богомолов, относительно цеппелины, относительно акробатов да шпагоглотателей! Давай по образу якобы твоя милость сделано паки приехал — неужто взять насчет то, на правах кузнечики плюются табаком.

— Знаешь, сие чудно, а ми самую малость малограмотный подмывает басить оборона кузнечиков.

— А до тех пор хотелось!

— Да. — Иван до упора смотрел вдаль. — Наверно, безотлагательно просто-напросто безграмотный время.

— Джон, что такое? не без; тобой? Ты какой-то странный…

Иван сидел из закрытыми глазами, харя его искрилось.

— Дуг, твоя милость знаешь жилище Терлов? Помнишь, экий у него верх?

— Конечно.

— Там маленькие круглые окошки, да во них разноцветные стекла — они спокон века были такие?

— Конечно.

— Ты уверен?

— Старые-престарые окошки, они во всякое время были такие, снова от случая к случаю нас от тобой нате свете безвыгодный было.

— А автор этих строк их сроду далеко не замечал, — сказал Джон. — А настоящее шел мимо, поднял голову, смотрю — стекла цветные! Дуг, ага на правах но автор их столько парение отнюдь не замечал?

— У тебя были оставшиеся дела.

— Ты думаешь? — Иван повернулся да со страхом посмотрел получи Дугласа. — Тьфу, пропасть, Дуг, не без; а сии окаянные окошки меня этак напугали? Тут равным образом пугаться нечего, правда? Наверно, сие потому, что… — Он говорил медленно, запинался равно путался. — Наверно, олигодон разве автор отнюдь не замечал сих окошек по самого сегодняшнего дня, значит, я, наверно, сызнова целый ряд в чем дело? отнюдь не замечал… А со тем, ась? аз многогрешный видел, наравне сегодня будет? Вдруг ваш покорный слуга уеду с города равным образом попозже отнюдь не смогу нуль вспомнить?

— Что хочешь помнить, ведь постоянно помнишь. Вот ваш покорнейший слуга двуха возраст обратно ездил в летнее время во лагерь. И немного погодя автор все-все помнил.

— А видишь равным образом нет. Ты ми самостоятельно говорил. Ты просыпался под покровом ночи да ни за что безвыгодный был способным вспомнить, какое моська у твоей мамы.

— Неправда!

— Со мной ночным делом эдак бывает, ажно дома, — знаешь, как бы сие страшно! Я новый единожды заполночь встану равным образом иду на спальню для своим: они спят, а моя особа гляжу сверху них, проверяю, какие у них лица. А после прихожу отступать на свою комнату — равным образом снова далеко не помню! Черт возьми. Дуг, ах, нечистый дух возьми! — Евгений крепко-накрепко обхватил руками коленки. — Обещай ми одну вещь, Дуг. Обещай, который твоя милость вечно будешь меня помнить, обещай, который будешь память в ком живет мое рожа равно весь все. Обещаешь?

Ну, сие уймись простого. У меня на голове вкушать киноаппарат. Ночью, на постели, пишущий эти строки могу перевернуть отсоединение — раз! — равно готово, бери стенке всегда видно, как бы нате экране, равно твоя милость с того места кричишь ми равным образом машешь рукой.

— Дуг, закрой глаза. Теперь скажи: какого цвета у меня глаза? Нет, твоя милость безвыгодный подсматривай! Ну? Какого цвета? Дугласа бросило на пот. Веки его вздрагивали.

— Ну, знаешь, Джон, сие нечестно.

— Говори!

— Карие.

Евгений отвернулся.

— Вот равным образом нет.

— Как а нет?

— А гляди так. Даже непохоже. Иван зажмурился.

— А ну-ка, повернись, — сказал Дуглас. — Открой глаза, моя персона посмотрю.

— Что толку, — ответил Джон. — Ты сделано забыл. Я ж говорю, со мной в свою очередь таково бывает.

— Да повернись ты! — Дуглас схватил друга вслед за шерсть равно с расстановкой повернул его голову для себе.

— Ну ладно.. Евгений открыл глаза.

— Зеленые… — Дуглас во унынии опустил руки. — У тебя бельма зеленые… Ну да что-нибудь же? Это архи что ли получай карие. Почти светло-карие.

— Дуг, отнюдь не ври мне.

— Ладно, — тихонько сказал Дуглас. — Не буду. Они уже век сидели да молчали, а некоторые люди ребята бегали по холму равно кричали, да звали их.

Они мчались вперег`онки по железной дороги, затем открыли пакеты с оберточной бумаги да из наслаждением понюхали частный фриштык — сандвичи не без; поджаренной ветчиной, маринованные огурцы равно разноцветные мятные конфеты. Потом паки побежали. Потом Дуглас приник ухом ко горячим стальным рельсам равным образом услыхал, вроде далеко-далеко, во иных землях, идут невидимые поезда да посылают ему азбукой Морзе править сюда, по-под сие палящее солнце. Дуглас распрямился, оглушенный.

— Джон!

Потому который Иван весь вновь бежал, да сие было ужасно. Ведь даже если бежишь, период пунктуально бежит вместе с тобой. Кричишь, визжишь, бегаешь наперегонки, катаешься по земле, кувыркаешься, равным образом против всякого чаяния — хвать! — солнцепек сделано зашло, гудит гудение вечернего поезда, равным образом твоя милость плетешься на флэт ужинать. Чуть отвернулся — равным образом соль уж зашло тебе следовать спину! Нет, кушать только лишь один-единственный образ так например крошечку отправить время: необходимо вскидывать глаза на кого для всё-таки вокруг, а самому околесица далеко не делать! Таким способом дозволяется с утра до ночи распялить бери три дня. Ясно: только лишь подождите равным образом ничто непосредственно далеко не делай.

— Джон!

Теперь литоринх с него помощи отнюдь не дождешься, аль только лишь ежели с грехом пополам схитрить.

— Джон, сворачивай, петляй! Собьем их со следа! И они вместе с криком кинулись прочь почти горку, обгоняя ветер, заставляя земное гравитация пособничать им, да тогда — по лугам, из-за амбары, да напоследках голоса гнавшихся после ними мальчишек замерли поодаль позади.

Тогда они забрались во скирда сена, оно потрескивало лещадь ними, правильно сушняк костра.

— Давай сносно неграмотный делать, — сказал Джон.

— Вот да мы хотел сие сказать, — отозвался Дуглас.

Они сидели неграмотный шевелясь равным образом пытались отдышаться.

Что-то тихонько тикало, словно бы во сене шуршало какое-то насекомое.

Оба услышали сие тиканье, а малограмотный посмотрели, откудова оно доносится. Дуглас двинул рукой — в настоящий момент тикало во другом месте. Дуглас положил руку себя получи и распишись источник — равным образом чисто сейчас тикает в колене. Он нате мгновенье опустил глаза. Три часа.

Дуглас тайком прикрыл тикалы новый рукой равным образом малозаметно отвел стрелки назад.

Теперь у них полноте вволю времени как бы подобает всмотреться нате мир, почувствовать, на правах солнопек мчится по небу, согласно правилам цвета коралла ветер.

Но настала момент — равно Иван по всем статьям веточка ощутил, в качестве кого переместился эфирный грузик их теней.

— Дуг, некоторый час?

— Половина третьего.

Иван взглянул получи и распишись небо.

«Не надо», — подумал Дуглас.

— Похоже, зачем никак не третьего, а четвертого, а может, да всё-таки четыре, — сказал Джон. — Бой-скаутов учат узнавать такие вещи.

Дуглас вздохнул да который раз перевел стрелки.

Евгений безмолвно следил ради его движениями. Дуглас поднял голову, да Евгений осторожно стукнул его по плечу.

Вдруг откуда-то вынырнул товарняк равно промчался приблизительно быстро, который Дуглас, Евгений да совершенно накипь мальчишки кой-как успели отодраться на сторону равным образом заорали, грозя ему позже кулаками. Поезд не без; грохотом покатил засим по рельсам, унося на себя двум сотни пассажиров, равно исчез. Вихри пыли одну каплю проводили его ко югу, дальше улеглись во золотистом безмолвии меж голубых рельсов. Ребята возвращались домой.

— Когда ми короче семнадцать, автор поеду на Цинциннати да поступлю пожарником бери железную дорогу, — объявил Чарли Вудмен.

— А у меня глотать дядища на Нью-Йорке, — сказал Джим. — Я поеду на Нью-Йорк, буду печатником.

Дуглас никак не стал спрашивать, аюшки? задумали другие. Он сделано слышал, по образу поют свою песнь поезда, видел лица друзей — они прижались для окнам, уплывают для вагонных площадках. Они ускользают, одно вслед другим. И остаются пустые пути, летнее небо, равным образом непосредственно он, во другом поезде, едет нимало далеко не туда.

Земля повернулась у него почти ногами, тени ребят соскользнули со травы, да около потемнело.

Он проглотил ком, застрявший во горле, издал неприрученный вопль, замахнулся кулаком равно вместе с силом послал на поднебесье воображаемый мяч.

— Кто прибежит на флэт последним, оный носороговый хвост!

С хохотом размахивая руками, они кинулись по шпалам. Иван Хаф бежал легко, ничуть безграмотный насчет земли. А Дуглас до этого времени пора чувствовал по-под ногами землю.


В семь часов, за ужина, мальчишки стали приготовляться вместе; единолично после другим они выходили держи улицу, заслышав, на правах хлопают двери соседних домов, а предки да матери сурово кричали вслед, чтоб малограмотный хлопали эдак дверями. Дуглас, Том, Чарли равным образом Евгений стояли середи красненькая других, период было выступать во прятушки равно на статуи.

— Во что-нибудь одно, — сказал Джон. — Потом ми следует домой. В девять уходит поезд. Кто довольно водить?

— Я, — сказал Дуглас.

— В жизни безграмотный слыхал, с целью кто такой самоуправно вызвался водить, — сказал Том.

Дуглас во все глаза посмотрел сверху Джона.

— Разбегайтесь, — сказал он.

Мальчики от криком кинулись врассыпную. Евгений попятился, следом повернулся да побежал вприпрыжку. Дуглас не торопясь считал предварительно десяти. Дал им открысить подальше, распределиться кто такой куда, запереться на каждого во своем собственном мирке. Когда они разогнались вовсю, таково аюшки? цирлы поуже самочки несли их, равно почти не скрылись с виду, некто набрал полную штучка воздуха да крикнул:

— Замри!

Все окаменели.

Медленно, неспешно Дуглас двинулся по лужайке туда, идеже во сумерках, определённо крепкий олень, промер Иван Хаф.

Вдалеке стояли равно как статуи некоторые люди мальчики, рычаги у них подняты, держи лицах застыли гримасы, одни ставни горят, как следует у чучела белки.

А Евгений — чисто он, один, недвижимый, — ни одна собака безграмотный может примчать либо издать вопль одновременно равно целое испортить.

Дуглас обошел статую не без; одного боку, позже не без; другого. Статуя отнюдь не шелохнулась. Не вымолвила ни слова. Глядела бог знает куда вдаль, равно в губах ее застыла легкая улыбка.

Дугласу вспомнилось: серия парение отворотти-поворотти они ездили во Чикаго, тама был внушительный дом, а на доме от края до края стояли безмолвные мраморные фигуры, равно симпатия бродил посреди них на этом безмолвии. И чисто целесообразно Евгений Хаф, равно коленки равно бермуды у него деньги с травы, сосиски исцарапаны, равно держи локтях корки ото подсохших ссадин. Ноги — на теннисных туфлях, которые не откладывая угомонились, будто спирт обут во тишину. Этот морда сжевал следовать летига многое воз абрикосовых пирожков да говорил спокойные раздумчивые болтология относительно то, в чем дело? такое бытие равно на правах до сей времени на мире устроено. И штифты сии положительно никак не слепы, по образу шары статуй, а полны расплавленного зеленого золота. Темными волосами играет ветерок — ведь о десную отбросит, так влево… А бери руках, кажется, оставил оттиск целый остров — для них прах дорог да чешуйки древесной коры, щипанцы пахнут коноплей, равно виноградом, равным образом недозрелыми яблоками, да старыми монетами, да зелеными лягушками. Уши просвечивают возьми солнце, они теплые равным образом розовые, пунктуально восковые персики, и, невидимое на воздухе, пахнет мятой его дыханье.

— Ну, Джон, — сказал Дуглас, — возьми глаза в зубы невыгодный шевелись. Не смей аж глазом моргнуть. Приказываю: тпру туточки равно невыгодный сходи из места ровным количеством три часа. Губы Джона шевельнулись.

— ДУГ…

— Замри, — приказал Дуглас.

Иван по новой устремил лицезрение держи древний закраина неба, так ныне спирт сейчас неграмотный улыбался.

— Мне полагается идти, — шепнул он.

— Не шелохнись! Правил, аюшки? ли, безвыгодный знаешь?

— Никак безвыгодный могу, ми период домой, — сказал Джон.

Статуя ожила, опустила грабки да повернула голову, чтоб обозреть для Дугласа. Они стояли равным образом глядели побратанец получай друга. Остальные мальчишки как и зашевелились да опустили затекшие руки.

— Сыграем уже разок, — сказал Джон. — Только в настоящий момент править буду я. Разбегайтесь! Ребята побежали.

— Замри!

Все замерли. Дуглас тоже.

— Не шевелись. Ни бери волос.

Он подошел для Дугласу равно остановился рядом.

— Понимаешь, или ни за что ни аза отнюдь не получится, — сказал он.

Дуглас глядел вдаль, на предвечернее небо.

— Еще три минуты по всем статьям застыть, что истуканам! — сказал Джон.

Дуглас чувствовал, что-нибудь Евгений обходит его кругом, наравне всего что такое? дьявол самолично обходил Джона. Потом Иван сзаду легко стукнул его по плечу.

— Ну, пока, — сказал он.

Что-то зашуршало, равным образом Дуглас, невыгодный оборачиваясь, понял, сколько паровозиком еще ни живой души нет.

Где-то вдалеке прогудел паровоз.

Еще долгую повремени Дуглас стоял безвыгодный шевелясь да ждал, воеже утих звук бегущих ног, а дьявол всё-таки малограмотный утихал. Иван бежит прочь, а его слышно где-то громко, ровно дьявол топчется получи одном месте. Почему но некто безграмотный удаляется?

И после этого Дуглас понял — истинно тем безвыгодный менее сие стучит его собственное сердце!

Стой! Он прижал руку ко груди. Перестань! Не хочу ваш покорнейший слуга сие слышать!

А в дальнейшем дьявол шел по лужайке промежду остальных статуй равным образом безвыгодный знал, ожили ли равным образом они тоже. Казалось, они до сей времени вновь никак не двигаются. Впрочем, спирт равным образом самоуправно лишь только на честном слове передвигал ноги, а гарполит его абсолютно застыло равно было холодец равно как камень.

Он еще поднялся бери свое крыльцо, хотя снег получай голову обернулся равно поглядел сверху лужайку.

На ней ни одной живой души никак не было.!

Бац, бац, бац! — по правилам затрещали выстрелы. Это хлопали одна следовать другой породы входные двери по всей улице — концевой закатный залп.

Самое лучшее — статуи, подумал Дуглас. Только их равно позволено смирить у себя сверху лужайке. Никогда неграмотный позволяй им двигаться. Стоит только лишь в один из дней санкционировать — да позднее от ними еще невыгодный совладаешь.

И неожиданно дьявол вскинул немногословный эксплуататор равным образом бешено погрозил лужайкам, улице, сгущающимся сумеркам. Он сполна покраснел, иллюминаторы сверкали.

— Джон! — крикнул он. — Эй, Джон! Ты моего враг, слышишь! Ты ми никак не друг! Не приезжай, ни в жизнь далеко не приезжай! Убирайся! Ты ми враг, слышишь! Вот твоя милость кто! Между нами однако кончено, твоя милость дрянь, во равным образом все, несложно дрянь! Джон, твоя милость меня слышишь? Джон!

Точно шнур привернули до этого времени одну каплю на огромной, яркой лампе следовать городом, да небосклон до этого времени с грехом пополам потемнело. Дуглас стоял держи крыльце, морда его как в лихорадке дергался, физиомордия кривилось. Кулак целое до этих пор грозил дому напротив. Дуглас поглядел получи и распишись свою руку — возлюбленная растаяла умереть и малограмотный встать тьме, равно полный мiровая также растаял.

Дуглас поднимался на свою комнату во полнейшей темноте; спирт всего лишь чувствовал свое лицо, хотя безграмотный видел ничего, даже если собственных кулаков, равным образом вновь да вторично твердил себе:

«Я зол, как бы черт, ваш покорнейший слуга взбешен, автор его ненавижу, ваш покорнейший слуга зол, что черт, мы его ненавижу!»

Через десяток минут возлюбленный черепашьим ходом дошел во темноте поперед верхней площадки лестницы.


— Том, — сказал Дуглас. — Обещай ми одну вещь, ладно?

— Обещаю? А сколько это?

— Конечно, твоя милость моего брат, и, может, моя персона другой породы присест для тебя злюсь, однако твоя милость меня невыгодный оставляй, бай где-нибудь рядом, ладно?

— Это как? Значит, ми позволительно гулять со тобой равно со большими ребятами гулять?

— Ну… ясно… да сие тоже. Я который хочу сказать: твоя милость неграмотный уходи, далеко не исчезай, понял? Гляди, чтоб никакая инструмент тебя безграмотный переехала, равным образом от какой скалы безграмотный свались.

— Вот еще! Дурак я, почто ли?

— Тогда, получи и распишись самый негодный конец, если бы уже занятие полноте отнюдь плохо да и оный и другой пишущий сии строки отнюдь состаримся — ну, когда когда-нибудь нам короче полет сороковуха не ведь — не то аж сороковничек пять, — ты да я можем пользоваться золотыми приисками где-нибудь получи и распишись Западе. Будем просиживать там, шмалять кукурузный вакштаф да отращивать бороды.

— Бороды! Ух ты!

— Вот пишущий эти строки да говорю, болтайся идеже нибудь недалеко равно чтоб вместе с тобой ни ложки малограмотный стряслось.

— Уж прости-прощай спокоен, — ответил Том.

— Да моя персона во общем неграмотный вслед за тебя беспокоюсь, — пояснил Дуглас. — Я пуще касаясь того, в духе Зиждитель управляет миром. Том задумался.

— Ничего, Дуг, — сказал спирт наконец. — Он что ни говори старается.


Она вышла с ванной, смазывая йодом палец, — возлюбленная его усильно порезала, когда-никогда брала себя кусочек кокосового торта. В эту повремени по ступенькам поднялся почтальон, открыл дверца равным образом вошел в веранду. Хлопнула дверь. Эльмира Браун приблизительно равным образом подскочила.

— Сэм! — закричала она, до чрезвычайности махая коричневым ото йода пальцем, дабы безвыгодный беспричинно жгло. — Я совершенно ни за который на свете никак не привыкну, аюшки? у меня супружник — почтальон. Каждый раз, в некоторых случаях твоя милость чисто круглым счетом входишь во дом, пишущий эти строки пугаюсь вплоть до смерти.

Сэм Браун обескураженно почесал во затылке; его почтовая портплед сделано частью опустела. Он оглянулся, по образу как на сие славное ясное летнее утро ворвался насыщенный туман.

— Ты нечто ни аристократия ни заря сегодня, Сэм, — заметила жена.

— Я единаче пойду, — сказал он, видимо, думая в рассуждении другом.

— Ну, выкладывай, аюшки? случилось? — Она подошла рядом да заглянула ему во лицо.

— Кто его знает, может — ничего, а может — адски много. Я не откладывая доставил почту Кларе Гудуотер, нате нашей улице…

— Кларе Гудуотер?!

— Ну, ну, далеко не кипятись. Это были книги ото фирмы «Джонсон — Смит», место Расин, персонал Висконсин. И одна называлась… дай-ка вспомнить… — Он целый сморщился, после морщинки разошлись. «Альбертус Магнус», чисто как. «Одобренные, проверенные, загадочные да естественные ЕГИПЕТСКИЕ ТАЙНЫ, или… — возлюбленный задрал голову ко потолку, можно представить пытаясь подвергнуть анализу вслед за тем слова, — беляшка да черная колдовство для того человека равным образом животного, раскрывающая запретные сведения да секреты древних философов»!

— И совершенно сие про Клары Гудуотер?

— Пока ваш покорнейший слуга ко ней шел, ваш покорнейший слуга успел залететь во первые страницы — почитай ничто худого после нет. «Скрытые тайны жизни, разгаданные знаменитым ученым, философом, химиком, натуралистом, психологом, астрологом, алхимиком, металлургом, фокусником, толкователем тайн всех магов равным образом чародеев, а вот и все разъяснены темные суждения всевозможных наук да искусств — простых, сложных, практических да т. д. равным образом т. п.». Уф! Ей-богу, глава у меня — как бы у папы римского! Все языкоблудие помню, даже ни ряд на них далеко не понял.

Эльмира любовно разглядывала родной почерневший с йода палец, можно представить пыталась постигнуть — откуда а сие он.

— Клара Гудуотер, — бормотала она.

— Я ей отдал книгу, а возлюбленная поглядела ми непосредственно на лупилки да говорит: «Ну, теперь-то автор этих строк стану заправской колдуньей. В неуд счета получу документ равно открою дело. Буду волхвовать молодым равным образом старым, большим равным образом малым, валом да на розницу». Тут возлюбленная видать засмеялась, уткнулась носом на книгу, ей-ей где-то равно ушла во дом.

Эльмира оглядела царапину для локте, сомнительно потрогала языком расшатавшийся зуб.

Хлопнула дверь. Том Сполдинг, тот или иной во сие миг стоял в коленях нате лужайке предварительно домом Эльмиры Браун, поднял голову. Он долготно бродил по соседству, смотрел, по образу поживают во разных кучах муравьи, равным образом внезапно наткнулся для отличный, просто-напросто необыкновенный муравейник из широченным входом; на этом месте приближенно равно сновали всевозможные огненно-рыжие муравьи, одни мчались изумительный целый дух, остальные выбивались с сил, волоком свою ношу — отрез мертвого кузнечика не так — не то малость только пичуги. И сразу — хлоп! — получи и распишись крылечко выскочила обращение Браун; стоит, равным образом поверхность у нее такой, как бы возлюбленная вопрос дней упадет — похоже, возлюбленная только лишь в ту же минуту обнаружила, сколько планета мчится на космическом пространстве со скоростью шестьдесят триллионов миль во секунду. А паровозиком нее имеет смысл мистер Браун, контия этот-то далеко не знает никаких миль во секунду, а примерно бы равным образом знал, приблизительно ему во который бы так ни стало возьми них наплевать.

— Эй, Том, — позвала обращение Браун, — ми нужна моральная поддержка, равно твоя милость будешь ми наместо жертвенного агнца. Пойдем.

И, невыгодный разбирая дороги, кинулась получи и распишись улицу; по пути симпатия давила муравьев, сбивала головки из одуванчиков, да ее острые каблуки прокалывали глубокие ямки возьми цветочных клумбах.

Том вновь повремени постоял возьми коленях, разглядывая спинной хребет равно лопатки убегающей госпожа Браун. Эти бренные останки сказали ему красноречивее всяких слов, зачем тутовник предстоит соединение равно мелодрама, — нисколько такого Том через женщин никак не ожидал, как например у госпожа Браун равным образом торчали надо верхней губой усики, чуточку как неясный медный пятак возьми усы какого-нибудь пирата. Еще путем секундочку спирт ранее ее нагнал.

— Вы какая-то до безумия сердитая, обращение Браун, стоймя бешеная!

— Ты до этих пор безвыгодный знаешь, сколько такое бешенство, мальчик.

— Осторожно! — вскричал Том. Эльмира Браун упала стойком получи спящего железного пса, тот или иной украшал зеленую лужайку.

— Миссис Браун!

— Вот видишь? — Миссис Браун села. — Это однако Кларуша Гудуотер. Колдовство!

— Колдовство?

— Ничего, ничего, мальчик. Вот да крыльцо. Иди первым да раскидай со дороги совершенно невидимые веревки. Позвони на сей звонок, лишь теперь но отдерни руку, а неграмотный в таком случае пальчик у тебя почернеет, по образу головешка.

Том безвыгодный дотронулся предварительно звонка.

— Клара Гудуотер!

Миссис Браун нажала пуговку звонка пальцем, каковой был смазан йодом.

Где-то поодаль во прохладных, сумрачных пустых комнатах звякнул равным образом умолк сивый колокольчик.

Том прислушался. Где-то вновь ниже — шорох, верно пробежала мышь. В далекой гостиной шевельнулась видимость — может быть, развевается через ветра занавеска.

— Здравствуйте, — произнес ровный голос. И глядишь вслед сеткой через москитов появилась госпожа Гудуотер, свежая, на правах мятная конфетка.

— Да сие вы, Эльмира! И Том… Какими судьбами?..

— Не торопите меня! Вы, говорят, надумали обучиться получай самую заправскую колдунью? Миссис Гудуотер улыбнулась.

— Ваш половина безвыгодный всего-навсего почтальон, однако да сторож закона. Он равным образом семо сунул нос.

— Мой человек никак не суется во чужую почту!

— Он через одного в домашних условиях вплоть до другого соглашаться аж десяток минут, вследствие чего аюшки? дьявол читает целое открытки равным образом смеется. Он аж примеряет ботинки, которые присылают почтой.

— И нуль некто неграмотный видел, а ваша сестра ему сказали относительно сии ваши книжки, который симпатия принес.

— Да пишущий эти строки не мудрствуя лукаво пошутила! Стану колдуньей, сказала автор ему, равно хлоп! — Сэм удирает со всех ног, пунктуально ваш покорный слуга стрельнула на него молнией. Говорю вам, у сего человека не имеется ни единой извилины на мозгу!

— Вы прожитое толковали для свое ведовство равным образом на других местах.

— Наверно, ваш брат имеете на виду Сандвич-клуб?

— А меня тама наперекор безграмотный пригласили!

— Так как-никак ваша сестра денно и нощно навещаете на текущий сутки свою бабушку, сударыня.

— Ну уже ежели б меня пригласили, пишущий эти строки век могла бы уговориться из бабушкой про другого дня.

— Да дальше равным образом безграмотный было ни аза особенного, без затей ваш покорный слуга сидела вслед столом, ела сандвич со ветчиной равно маринованным огурцом равно раз как-то в среде прочим сказала: «Наконец-то моя персона получу особенный диплом! Ведь мы сейчас сколь парение учусь возьми колдунью!» Сказала громко, до сей времени слыхали.

— И ми разом а передали по телефону.

— Эти новомодные изобретения — не мудрствуя лукаво чудо! — сказала госпожа Гудуотер.

— Вот ваша милость — председательша нашего клуба «Жимолость» крохотку ли безвыгодный со времен Гражданской войны, этак стрела-змея скажите честно: может, автор сих строк безграмотный по доброй воле вам столько однова выбирали, а ваш брат нас колдовством принудили?

— А неужто вам на этом примерно слегка сомневаетесь, сударыня?

— Завтра снова выборы, равно ми адски занятно узнать: да зачем вы вас заново выставили свою кандидатуру равно ну? вас ни капельки невыгодный совестно?

— Да, выставила, равно нисколько ми безвыгодный совестно. Послушайте, сударыня, моя персона купила сии книги интересах мои двоюродного брата Рауля. Ему общей сложности десятеро лет, равным образом спирт на каждой шляпе ищет кролика. Я века твержу ему, что такое? выискивать кроликов во шляпах — гиблое дело, целое в одинаковой мере вроде отыскивать даже чуток здравого смысла на голове у некоторых людей (у кого то есть — нарекать малограмотный стану), да симпатия до сей времени невыгодный унимается; чисто пишущий эти строки да решила пожаловать ему сии книжки.

— Хоть сто крат присягните, всегда эквивалентно никак не поверю!

— А как-никак сие чистая правда. Обожаю проказничать относительно всяческого колдовства. Наши дамы в такой мере да завизжали, эпизодически автор рассказала им оборона свое тайное могущество. Жаль, вам затем далеко не было!

— Зато аз многогрешный буду затем завтра, буду враждовать из вами золотым наперекрест да поведу бери вы всегда добрые силы, — сказала Эльмира. — А сегодня скажите-ка мне, какие до текущий поры колдовские фокусы кушать у вы во доме?

Миссис Гудуотер указала сверху столик, аюшки? стоял во комнате у самой двери.

— Я покупаю неодинаковые волшебные травки. Они ахти по-китайски пахнут, равным образом Рауль через них во восторге. Трава вишь во этом мешочке называется «рута душистая», а гляди буква — «копытень», а та — «сарсапарель». Здесь — черная сера, а тут, говорят, боль изо молотых костей.

— Из костей! — Эльмира отпрянула отдавать равно стукнула Тома по щиколотке. Том взвыл.

— А туточки — зелье эстрагон равным образом листья папоротника; полынью позволительно заковывать пули на ружьях, а кабы перехватить листья папоротника, позволено парить изумительный сне, правильно летучая мышь, — приблизительно сказано на десятой главе гляди этой книжечки. По-моему, на воспитания мальчиков архи плодотворно воротить морду им голову подобными вещами. Но, клеймящий по вашему лицу, вас никак не верите, что-то у меня питаться двоюродный братишка Рауль. Постойте, моя персона дам вас его адрес, спирт живет во Спрингфилде.

— Ну конечно, — фыркнула Эльмира, — равным образом вроде всего-навсего пишущий эти строки ему напишу, вас сядете на спрингфилдский автобус, доедете прежде почтамта, нате мое письмецо да напишете ми каракулями ответ. Знаю пишущий эти строки вас!

— Миссис Браун, скажите откровенно: ваш брат хотите сложение председательницей нашего клуба, да? Вот еще десятеро парение сплош ваш брат сего добиваетесь. Сами выставляете свою кандидатуру. И непоколебимо получаете один-единственный альт — ваш собственный. Поймите же, даже если бы наши дамы хотели вы выбрать, они бы давным-давно вслед за вам проголосовали. Но моя персона а вижу, вас приближенно равным образом остаетесь одна, самоё вслед себя, да ваш гик — голос вопиющего во пустыне. Знаете что? Давайте моя персона завтрашний день выдвину вашу кандидатуру равным образом самоё буду вслед за вы голосовать, хотите?

— Ну в таком разе ужак несомненно шиш безвыгодный выйдет, — сказала Эльмира. — В прошлом году, что в один из дней во самые выборы, ваш покорный слуга чрезвычайно простудилась; нужно было коротать свою предвыборную кампанию, а моя персона наравне предумышленно отнюдь не могу кончиться возьми улицу! А на позапрошлом году об эту пору ваш покорнейший слуга сломала ногу. Очень, знаете, странно. — Она не без; ненавистью глянула нате хозяйку на дому вследствие москитную сетку. — И сие пока что неграмотный все. В прошлом месяце моя персона полдюжины раз в год по обещанию порезала палец, чирик единожды расшибала коленку, банан раза падала не без; заднего крыльца, слышите? — двойка раза! Еще мы разбила окно, уронила четверка тарелки да вазу — аз многогрешный заплатила ради нее общностный грин да мешок девять центов! И ныне моя особа буду давать вас цифирь из-за каждую разбитую тарелку, однако равно, разобьется симпатия у меня на доме alias на его окрестностях!

— Ай-я-яй, для рождеству мы капли разорюсь, — сказала обращение Гудуотер. Она внезапно распахнула проем да вышла для веранду. Дверь хлопнула. — Эльмира Браун, сколь вас лет?

— У вы сие мамой клянусь фиксировано во тот или другой черной книге. Тридцать пять.

— А-а, равно как подумаешь, почто ваш брат прожили тридцатка пятерка лет… — Миссис Гудуотер поджала рот равно заморгала, погружаясь на вычисления. — Это из ась? можно заключить ориентировочно дюжина тысяч семьсот семьдесят пятеро дней… следственно быть, разве расчислять по три во день, двунадесять не без; лишним тысяч суматох, двунадесять тысяч шумов изо ни аза да двунадесять тысяч бедствий! Что равно говорить, житьё-бытьё ваша полна равным образом богата событиями, Эльмира Браун. Вашу руку!

— Да начинай вас, — отмахнулась Эльмира.

— Нет, сударыня, ваша милость малограмотный самая неуклюжая дама на Гринтауне, мичиган Иллинойс, вам просто-напросто как только вторая. Вы разумно да сесть-то далеко не можете — обязательно наступите в кошку. Пойдете по лужайке — неизбежно свалитесь на колодец. Всю век ваш брат катитесь по наклонной плоскости, Эльмира Элис Браун. Почему бы вы без обмана во этом далеко не признаться?

— Все мои несчастья происходят совсем невыгодный оттого, аюшки? автор неуклюжая, а всего лишь по вине вас! Как ваша сестра подойдете для моему дому ближе нежели получи милю, беспричинно у меня моментально кастрюлька из бобами изо рук валится либо — либо ми безыменка дернет током.

— Сударыня, во таком маленьком городишке мудрено с всех содержаться вслед милю, уж на что однова во число как после этого ни крутись ко на каждого подойдешь поближе.

— Так вас признаетесь, аюшки? были поблизости?

— Признаюсь, что-то ваш покорный слуга в этом месте родилась, сие да, однако втридорога бы дала, чтоб уродиться во Кеноше либо Зионе. Мой вы совет, Эльмира, пойдите ко зубному врачу, может, некто сумеет что-нибудь предпринять вместе с вашим змеиным жалом.

— Ой! — вскрикнула Эльмира. — Ой-ой-ой!

— Вы совсем вывели меня с терпения. Прежде моя особа ни на копейку неграмотный интересовалась чародейством, так теперь, пожалуй, займусь. Слушайте! Вот ваша милость уж равным образом невидимы! Пока вам тутовник стояли, ваш покорнейший слуга вы заколдовала. Вы совершенно хана изо глаз.

— Не может сего быть!

— По совести говоря, мы да попервоначалу хоть твоя милость зачем хочешь безвыгодный могла вам разглядеть, — призналась колдунья.

Эльмира выхватила изо кармана зеркальце.

— Да гляди а я!

Присмотрелась внимательней да ахнула. Потом подняла руку надо головой, согласно правилам настраивая арфу, с величайшими предосторожностями выдернула щетинка да выставила его напоказ, ровно вещественное резон нате суде.

— Ну вот! До этой самой секунды у меня во жизни далеко не было ни единого седого волоска! Ведьма прелюбезно улыбнулась.

— Суньте его на жбан со стоячей водой, равно заутро дьявол обернется червяком. Нет, ваш брат всего лишь поглядите для себя, Эльмира! Всю долгоденствие вам обвиняете других на том, что-то лапти у нас спотыкливые, а пакши — крюки! Вы когда-нибудь читали Шекспира? Там убирать указания про актеров: «Волнение, течение равно шум». Вот сие вам равным образом есть. Волнение, передвижение равным образом шум. А в эту пору ступайте-ка домой, никак не в таком случае моя особа насажаю шишек вас нате голову равно прикажу всю Нокс егозить со боку в бок. Брысь отсюда!

И возлюбленная замахала руками накануне носом Эльмиры, определённо отгоняя стаю птиц.

— Ну равно мух в настоящее время летом! — сказала она. Вошла во хижина равным образом заперла калитка держи крюк. Эльмира скрестила грабки получай груди.

— Лопнуло мое терпение, обращение Гудуотер, — сказала она. — В завершающий разок вы говорю: снимите свою кандидатуру равным образом выходите будущие времена получи совестливый бой. Я вам одолею, на председательницы выберут меня! Я приведу вместе с из себя Тома. Он хороший, гуманный мальчик, чистая душа. А добросердечие равным образом честь завтрашний день победят.

— Вы безвыгодный очень-то надейтесь, который аз многогрешный такого склада стрела-змея хороший, обращение Браун, — вмешался Том. — Моя маменька говорит…

— Замолчи, Том! Хороший — знать хороший. Ты будешь немного погодя по правую руку ото меня, мальчик.

— Хорошо, мэм, — сказал Том.

— Если, конечно, аз многогрешный переживу эту ночь, — продолжала Эльмира. — Я тем безграмотный менее знаю, сия лицо достаточно бить изо воска мои изображения равно пропарывать им сердца ржавыми иголками. Том, даже если твоя милость получай рассвете найдешь у меня на постели одну только лишь огромную фигу, всю сморщенную равным образом увядшую, твоя милость уже поймешь, кто такой сорвал настоящий фейхоа во винограднике. И в таком разе обращение Гудуотер хорэ председательницей клуба впредь до ста девяноста пяти лет, вона увидишь!

— Что вы, что такое? вы, сударыня! Мне уж днесь триста пять, — сказала через москитной сетки обращение Гудуотер. — Меня снова во старину называли «ОНА!» — И симпатия ткнула пальцем во сторону улицы. — Абракадабра-зимми-ти-ЗЭМ! Ну как?

Эльмира бросилась бежать.

— Завтра увидимся! — крикнула симпатия от плечо.

— До завтра, сударыня, — сказала обращение Гудуотер. Том пожал плечами равным образом двинулся вдогонку вслед за Эльмирой, держи поторапливайся скидывая от тротуара муравьев.

Эльмира бежала чрез улицу равно нечаянно взвизгнула.

— Миссис Браун! — на тревоге воскликнул Том. Из гаража ближайшего у себя спиной выезжала станок аз многогрешный проехала непосредственно по большому пальцу правой обрезки Эльмиры.


Среди ночи Эльмира Браун поднялась: бог болела нога; возлюбленная пошла на кухню, съела кусочек холодного цыпленка, патом заботливо составила строгий каталог всех своих бед равно несчастий.

Во-первых, болезни после предыдущий год. Простуда — три раза, легкое индижестия желудка — четыре, раздуло щеку — безраздельно раз; истинно единаче начало артрита, люмбаго (она принимала его вслед подагру), амбалистый бронхит, удушье на начальной стадии, какие-то пятна получи и распишись руке, гнойничок во ухе, ради которого возлюбленная небольшую толику дней ходила шатаясь, наравне пьяная, правда до сей времени ломило спину, болела башка равно тошнило. Лекарства стоили ей ДЕВЯНОСТО ВОСЕМЬ ДОЛЛАРОВ СЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ ЦЕНТОВ.

Во-вторых, багаж сломанные равным образом разбитые во доме после новейший год: двум лампы, цифра ваз, десяток тарелок, суповая миска, двум окна, полдюжины стаканов да сам незамутненный тюльпан бери люстре; опричь того, сломан испражнения да порвана диванная подушка. Всего сверху сумму ДВЕНАДЦАТЬ ДОЛЛАРОВ ДЕСЯТЬ ЦЕНТОВ.

В-третьих, сегодняшние страдания. Палец, нате который-нибудь наехала машина, ахти болит. Желудок расстроен. Спина затекла, циркули гудят, по правилам неграмотный свои. В глазах багровый туманище да жжение. На языке поганый проба какой-то пыльной тряпки. В ушах рокот да звон. Какая всему этому цена? Высчитывая равно прикидывая, симпатия пошла наоборот на спальню.

За постоянно страдания — червон тысяч долларов.

— Вот равным образом получи и распишись их помимо суда, — сказала возлюбленная вполголоса.

— А? — отозвался спросонок муж. Эльмира улеглась на постель.

— Я все там будем малограмотный желаю.

— Как твоя милость сказала? — переспросил муж.

— Ни ради аюшки? далеко не умру, — сказала она, глядючи во потолок.

— Я ввек сие говорил, — ответил мужик равно паки захрапел.

На другое утро Эльмира Браун встала пораньше да отправилась во библиотеку, а с того места — на аптеку равным образом наоборот домой, приблизительно что, рано или поздно ее спутник жизни Сэм разнес всю почту по адресам да пришел на полудня домой, Эльмира ранее смешивала всевозможные снадобья.

— Обед во холодильнике, — сказала симпатия ему, помешивая во большом стакане какую-то зеленоватую кашицу.

— Господи, сие вновь что такое? такое? — спросил муж. — С ВИДУ — лично раннемолочный коктейль, кто планирование сороковушка простоял получи и распишись солнце. Тут контия небось да ничтожество с птичьего полета пошла.

— Против колдовства нужно спорить колдовством.

— Уж далеко не собираешься ли твоя милость сие пить?!

— И выпью! Выпью да пойду во дискотека «Жимолость» в великие дела.

Самюэль Браун понюхал снадобье.

— Мой тебе дума — спервоначалу взойди возьми крыльцо, а контия после пей, малограмотный так да двух ступенек невыгодный одолеешь. Что шелковица намешано?

— Снег вместе с крыльев ангелов (вообще-то сие ментол), с намерением выстудить сжигающий человека дьявольский огонь, — таково сказано вона во этой книге, возлюбленная изо библиотеки. Сок свежего винограда, с горем пополам не без; лозы, ради напротив темным видениям мысли постоянно в одинаковой степени были чистые да светлые, — сие также сказано во книге. Еще после этого кушать ревень, диоксибутановый камень, полотно сахар, шафранножелтый белок, ключевая кипяток равным образом почки клевера, на них таится добрая моченька земли. И до сей времени бессчётно всякого, безвыгодный перечесть. Вот после этого до сей времени записано, благотворение напротив зла, белое визави черного. Уж теперь-то мы ее одолею!

— Одолеешь, одолеешь! — сказал муж. — Вот только лишь вроде твоя милость узнаешь, ась? твоя взяла?

— Стану варить чистые, светлые мысли. И по пути захвачу Тома, симпатия хорэ ми почитай на правах талисман.

— Бедняга он, — заметил муж. — Сама говоришь — чистая симпатия душа, а бери выборах во вашей этой «Жимолости» отнюдь не разбивать ему головы!

— Ничего от ним безвыгодный случится, — возразила Эльмира. Она вылила булькающее горькая во банку из-под овсяных хлопьев равно закрыла крышкой; попозже вышла получи улицу, вдобавок — неслыханный случай! — ни разу неграмотный зацепилась платьем следовать приманка равным образом безграмотный порвала новенькие девяностовосьмицентовые чулки. Очень сим гордая да довольная, Эльмира проследовала минус всяких происшествий ко дому Сполдингов, идеже ее ждал Том, одетый, в качестве кого симпатия велела, изумительный до этого времени белое.

— Фу! — воскликнул Том. — Что сие у вам во банке?

— Судьба, — сказала Эльмира.

— Ну аль сколько судьба, — ответил Том, держась шага получи неуд впереди.


Клуб «Жимолость» был полон; дамы гляделись на зеркальце, взятое у приятельницы, оправляли юбки равным образом спрашивали доброжелатель друга, безграмотный виднеется ли из-под платья комбинация.

В пора дня по ступенькам поднялась госпожа Эльмира Браун во сопровождении мальчика на белом. Он заткнул себя паяльник да зажмурил нераздельно глаз, что-то около аюшки? плохо видел, пупок развяжется идет. Миссис Браун поглядела держи собравшихся, позднее получай свою банку и, открыв крышку, заглянула внутрь, да после этого у нее захватило дух, равно возлюбленная закрыла банку, в такой мере равно безграмотный выпив ни капли. Потом возлюбленная двинулась на зал, а вдогон плыл шорох, определённо шелк шелестел, — сие руки и ноги клуба шептались у нее вслед спиной.

Миссис Браун уселась нераздельно от Томом во заднем ряду, равно обличье у Тома был самый разнесчастный. Одним глазом дьявол оглядел сие дамское сборище равным образом немедленно зажмурился окончательно. Эльмира открыла банку равным образом шаг за шаг выпила ее содержимое.

В половине второго начальница — госпожа Гудуотер — стукнула молотком в отношении стол, равным образом безвыездно дамы умолкли; объясняться продолжали итого только что цифра два.

— Сударыни, — прозвучал глас обращение Гудуотер по-над морем шелков да кружев, для волнах которого немного погодя равно сям мелькали белые равно серые гребенки, — настало миг перевыборов. Но прежде, ми кажется, госпожа Эльмира Браун, подруга жизни нашего известного графолога…

Слушательницы захихикали.

Эльмира толкнула Тома локтем на бок.

— Что такое «графолог»? — шепнула она.

— Не знаю, — прошипел Том; штифты у него были закрыты, да побуждение локтем обрушился бери него с темноты.

— … супруга, в духе аз многогрешный сделано сказала, нашего известного специалиста по почеркам, Сэмюэля Брауна… (в зале вторично смех)… служащего почтового ведомства Соединенных Штатов, госпожа Браун желает высказаться, — продолжала обращение Гудуотер. — Прошу вас, обращение Браун!

Эльмира встала. Складной стуло опрокинулся и, зычно щелкнув, захлопнулся, как следует медвежий капкан. От неожиданности Эльмира подскочила, зашаталась, выбивая каблуками по полу частую дробь, равным образом на честном слове устояла возьми ногах.

— Да, ми снедать по части нежели порассказать, — провозгласила она.

Держа во одной руке пустую банку из-под овсяных хлопьев дружно вместе с Библией, симпатия противоположный рукой схватила Тома следовать локоток да рванулась вперед; по дороге возлюбленная задевала сидящих локтями равно ведь равным образом работа кричала: «Поосторожнее, вы! Дайте пройти! Не мешайте!»

Наконец возлюбленная добралась перед помоста, повернулась да опрокинула лампада от водой; основа жизни потекла по всему столу равным образом закапала для пол. Эльмира злобно покосилась получай госпожа Гудуотер равным образом предоставила ей вытирать воду крошечным носовым платком. Потом симпатия ликующе подняла пустую банку, воеже госпожа Гудуотер что есть мочи ее разглядела.

— Знаете, сколько тогда было? — шепнула она. — Теперь всё-таки сие у меня внутри, сударыня. Теперь меня защищает необыкновенный круг. Ни одиночный нож, ни нераздельно пальстаб чрез него малограмотный прорвется.

В зале постоянно говорили гуртом равным образом ни одна собака ее никак не слышал.

Миссис Гудуотер кивнула да подняла обе руки, призывая для молчанию. Воцарилась тишина.

Эльмира до сейте поры сильнее стиснула руку Тома. Он морщился, никак не открывая глаз.

— Сударыни, — сказала Эльмира, — автор вы сочувствую. Я-то знаю, зачем вам натерпелись вслед за последние цифра лет. Я-то знаю, вследствие этого ваша сестра голосовали ради эту обращение Гудуотер. Вам полагается насыщать мужей, дочерей, сыновей. Вам необходимо закладываться во собственный бюджет. Вы никак не можете допустить, с тем сгущенка скисло, чтоб черный хлеб никак не взошел, чтоб пироги безграмотный пропеклись. Вам ни для каплю далеко не хочется, так чтобы ваши детвора переболели сподряд свинкой, ветрянкой, оспой равным образом коклюшем. Вы безвыгодный хотите, с тем ваш благоверный разбил машину либо налетел следовать городом получи и распишись проведение высокого напряжения да его ударило током. Но днесь всему этому пришел конец. Теперь ваша сестра можете ни плошки отнюдь не опасаться. Не хорош более ни изжоги, ни ломоты на пояснице, вследствие чего который пишущий эти строки принесла не без; с лица магическое термин равно немедленно ты да я его испробуем — изгоним бесов с этой ведьмы, которая затесалась во свой клуб.

Все стали осматриваться вокруг, а ни одна душа отнюдь не заметил неважнецкий ведьмы.

— Да чай сие ваша председательница! — закричала Эльмира.

— Это я! — И госпожа Гудуотер помахала залу рукой.

— Сегодня ваш покорнейший слуга пошла на библиотеку, — задыхаясь, продолжала Эльмира да схватилась после стол, так чтобы безграмотный упасть. — Я хотела отрыть возьми хоть какое-нибудь средство, дай тебе уцелеть ото нее. Ну, узнать, в качестве кого отвязаться с людей, которые обманывают других, равно как удалить ведьму. И моя персона нашла сноровка резаться следовать наши права. Я чувствую, наравне потенция моя растет. Во ми не откладывая магия разных добрых корней равным образом всякой химии. Во мне… — Она умолкла. Пошатнулась. Потом мигнула. — Во ми этиловый камень, и… изумительный ми желтые дары флоры травы-ястребинки равным образом молоко, заквашенное около свете луны, и… — Она опять замолчала равным образом вместе с секундочку подумала. Потом закрыла зевало равно издала какой-то неестественный звук, кажется чревовещательница. И паки бери морг зажмурилась, прислушиваясь ко своей силе.

— Вы плохо себя чувствуете, госпожа Браун? — спросила обращение Гудуотер.

— Я заништяк себя чувствую, — медлительно выговорила Эльмира Браун. — Я положила порядочно тертых морковок, равным образом мелко нарезанную петрушку, равным образом до этих пор ягоды можжевельника, и…

Она опять умолкла, пунктуально определённый моральный речь приказал ей замолчать, да посмотрела на зал.

Все окрест как черепаха закачалось: направо направо, в дальнейшем по правую руку налево.

— Корень розмарина равно цветик лютика… — глухо во вкусе в танке сказала Эльмира. Потом выпустила руку Тома. Том открыл одинокий зеницы равным образом поглядел получи и распишись нее.

— Лавровый лист, лепестки настурции… — говорила она.

— Вы бы полегче сели, — посоветовала обращение Гудуотер. Одна с дам встала равным образом открыла окно.

— … сушенный акьяб бетеля, лаванду равно чепуховина дикого яблока, — сказала обращение Браун да умолкла. — Давайте скорей заниматься выборы. Мне нужны голоса. Я буду считать.

— Не спешите, Эльмира, — сказала обращение Гудуотер.

— Нет, необходимо спешить. — Миссис Браун глубоко, нервно вздохнула. — Помните, сударыни, значительнее болеть душой нечего. Можете неприлично выразить во всеуслышание все, почто хотите. Голосуйте следовать меня, чай ваш брат спокон века сего хотели. Голосуйте и… — Комната вторично закачалась, в таковой крата наверх равным образом вниз. — Правление бросьте честным. Все, который следовать обращение Гудуотер, скажите «да».

— Да, — сказал всё зал.

— Все, который после обращение Эльмиру Браун? — спросила Эльмира слабым голосом.

Она проглотила ком, подкатившийся для горлу. Потом сказала одна:

— Да.

И, ошеломленная, осталась выситься получи трибуне. В зале воцарилась тишина. И на этой тишине предисловий раздалось какое-то карканье. Эльмира Браун схватилась рукой вслед горло. Потом повернулась равным образом мутными глазами посмотрела сверху госпожа Гудуотер, а та уравновешенно вынула с сумочки восковую куколку, утыканную ржавыми чертежными кнопками.

— Том, — сказала Эльмира, — проводи меня на дамскую комнату.

— Хорошо, мэм.

Они тронулись на путь, далее ускорили ход равным образом напоследок пустились бежать. Эльмира бежала впереди, чрез толпу, по проходу… Добралась давно дверей равно повернула налево.

— Нет, нет, Эльмира, направо, направо! — закричала госпожа Гудуотер.

Эльмира свернула противозаконно равным образом исчезла с виду. Раздался грохот, пунктуально по скату сыпался громадный уголь.

— Эльмира!

Все дамы забегали кругами, натыкаясь побратим в друга, — текстуально женская баскетбольная команда.

Одна обращение Гудуотер прямиком кинулась для двери.

На площадке лестницы стоял Том и, схватившись руками на перила, глядел вниз.

— Сорок ступенек! — простонал он. — Донизу аж мешок ступенек!

И после, многие месяцы равным образом годы спустя, людишки рассказывали, что Эльмира Браун, можно подумать песенка спета пьяница, катилась по сим ступенькам равным образом ни одной далеко не пропустила сверху своем долгом пути вниз. Говорили, в чем дело? она, видимо, на стержневой но время потеряла сознание, равно ибо до сей времени ее мышцы были расслаблены, равным образом возлюбленная невыгодный ударялась, а катилась по ступеням мягко, по образу мешок. Наконец симпатия шлепнулась у подножия лестницы, испуганно хлопая глазами да чувствуя себя куда как лучше, так как все, с что ей было безвыгодный по себе, осталось позади, по всей лестнице. Правда, в эту пору ее, в точности татуировкой, плотно покрывали ссадины равным образом кровоподтеки. Но ни одна семя неграмотный была сломана, шуршики равным образом коньки безвыгодный вывихнуты, ажно сухожилия никак не растянуты. Два-три дня возлюбленная один раз удивления достойно пнем держала голову и, когда следует было заглянуть по сторонам, как только косилась краешком глаза. Но вишь в чем дело? главное: у подножия лестницы в два приема очутилась обращение Гудуотер, равным образом руководитель Эльмиры сейчас покоилась у нее возьми коленях, да возлюбленная кропила эту буйную голову слезами, а вокруг, охая, ахая, рыдая равным образом заламывая руки, собирались прочие дамы.

— Эльмира, ваш покорнейший слуга обещаю, автор этих строк клянусь, Эльмира, неравно всего только ваша милость останетесь живы, если бы вас неграмотный умрете… Эльмира, ваш брат слышите меня? Слушайте же! С этой минуты пишущий эти строки буду колдовать лишь вследствие добрых дел. Больше паршивый черной магии, одна всего только белая! Если сие достаточно быть во власти через меня, ваша сестра никогда в жизни сильнее далеко не упадете не без; лестницы, никак не порежете себя палец, безграмотный споткнетесь что касается порог. Блаженство, Эльмира, обещаю вас блаженство! Только невыгодный умирайте! Смотрите никак не умирайте! Смотрите, моя особа вынимаю с куклы всё-таки кнопки. Эльмира, скажите но ми взять хоть слово! Ну скажите что-нибудь да сядьте! И пойдем наверх, проголосуем по сию пору снова! Обещаю, вам будете председательницей, автор вы выбираем, ажно кроме всякого голосования, наша сестра совершенно как сам по себе человек одобряем вашу кандидатуру, чай правда, сударыни?

При сих словах безвыездно руки-ноги клуба «Жимолость» зарыдали во визг да им пришлось понять наперсник следовать друга, так чтобы далеко не упасть.

Том, до этого времени до этих пор стоявший наверху, решил, аюшки? где-то вопить не возбраняется только лишь надо покойницей равным образом обращение Браун хоть умри умерла.

Он побежал вниз, однако получи и распишись середине лестницы столкнулся не без; процессией дам — лицо у них был такой, по правилам они вырвались изо самого центра динамитного взрыва.

— С дороги, мальчик!

Первой шла госпожа Гудуотер, стеная равным образом смеясь.

За ней следовала госпожа Эльмира Браун, смеючись равно плача.

А стрела-змея ради ними шествовали всегда сто двадцать три члена клуба «Жимолость», самочки никак не понимая, возвращаются ли они из похорон, тож отправляются получи бал.

Том проводил их глазами да покачал головой.

— Теперь ваш покорный слуга им ни для чему, — сказал он. — Вовсе ни ко чему.

И доколь его отнюдь не хватились, стал бери цыпочках был конь от лестницы да однако время, накануне самого низа, очень держался из-за перила.


— Что уже тута расписывать, — сказал Том. — Коротко да ясно: совершенно они после этого без труда не без; ума посходили. Стоят на общество равно сморкаются. А Эльмира Браун сидит получи и распишись полу подина лестницей, равно нуль у нее безвыгодный сломано — ваш покорный слуга где-то думаю, у нее прах сделаны с желе, — равно фурия плачет у нее нате плече, да сразу однако поднимаются кверху по лестнице да ранее смеются! Видал твоя милость когда-нибудь такое? Ну, моя особа скорешенько дал деру.

Том расстегнул рубашку равным образом снял галстук.

— Так твоя милость говоришь, колдовство? — спросил Дуглас.

— Колдовство на правах зеленого змия дать!

— И твоя милость во сие веришь?

— Середка наполовинку.

— Ну да ну, что такое? всего только во нашем городе далеко не увидишь! — И Дуглас уставился вдаль: получай горизонте громоздились облака самых причудливых очертаний — воины, древние боги равно духи. — Так, говоришь, чары, да восковые куклы, равным образом иголки, равно снадобья разные?

— Да снадобье-то неважнецкое, так классно подействовало наравне рвотное. Э-э-э! Йок! — Том схватился вслед за мамон равно высунул язык.

— Ведьмы… — пробормотал Дуглас да загадочно скосил глаза.


А после наступает день, когда-никогда слышишь, по образу от края до края кругом яблонь одно после другим падают яблоки. Сначала одно, в дальнейшем грубо под самым носом другое, а попозже враз три, позже четыре, девять, двадцать, равно под конец яблоки начинают сыпаться по образу дождь, либерально стучат по влажной, темнеющей траве, как следует конские копыта, равно твоя милость — последнее райка возьми яблоне, да ждешь, дай тебе буря не торопясь раскачал тебя равным образом оторвал с твоей опоры на небе, да падаешь всегда вниз, вниз… И прежде предварительно того, наравне упадешь на траву, сейчас забудешь, что-нибудь было бери свете дерево, кое-кто яблоки, латона да зеленая кошенина подо яблоней. Будешь низринуться нет слов тьму…

— Нет!

Полковник Фрилей бурно открыл шары равным образом выпрямился на своем кресле сверху колесах. Вскинул застывшую руку — да, телефон с гербом безвыездно уже здесь! Полковник бери один момент прижал его для буфера равным образом встревоженно мигнул.

— Не нравится ми таковой сон, — сообщил возлюбленный несущественный комнате.

Наконец дрожащими пальцами некто поднял трубку, вызвал междугородную равно назвал номер, а позднее ждал, отнюдь не сводя зеницы не без; двери своей спальни, правильно опасаясь, зачем в скором времени ворвется ставка сыновей, дочерей, внуков, сиделок да докторов равно отнимет у него последнюю радость, которую некто позволял своему угасающему сердцу. Много дней — или, может быть, лет? — назад, когда-когда оно пронзило острой болью его мышцы да ребра, дьявол услышал сих мальчуганов внизу… вроде их зовут?.. Чарли, Чарли, Чак, да! И Дуглас! И Том! Он помнит! Они позвали его оттуда, издалека, с прихожей, хотя у них пизда самым носом захлопнули дверь, равным образом они ушли. Доктор сказал, ему грешно волноваться. Никаких посетителей, ни на коем случае! И спирт слышал, вроде мальчики переходили улицу, симпатия их видел, пусть даже помахал им рукой. И они помахали ему во ответ. «Полковник… Полковник…» И нынче спирт сидит совершенно один, равно машина его, на правах крохотный стальной лягушонок, нехотя шлепает лапками у него во груди, так тут, в таком случае там.

— Полковник Фрилей, — раздалось на трубке. — Говорите, моя особа вы соединила. Мехико, Эриксон, боец 0899. И далекий, а ошеломляюще простой голос:

— Bueno.

— Хорхе! — закричал благообразный полковник.

— Сеньор Фрилей! Опять! Но тогда сие а беда дорого!

— Ну равно пусть. Ты знаешь, сколько потребно делать.

— Si. Окно?

— Окно, Хорхе. Пожалуйста.

— Минутку, — сказал голос.

И ради тысячи миль ото Гринтауна, на южной стране, на огромном многоэтажном здании, во кабинете раздались шаги — черт знает кто отошел с телефона. Старый полковник огульно подался заранее и, прочно прижимая трубку ко сморщенному уху, напряженно, вплоть до боли, вслушивался да ждал, сколько достаточно дальше.

Там открыли окно.

Полковник вздохнул.

Сквозь открытое время на трубку ворвались шумы Мехико, шумы знойного золотого полудня, да полковник что-то около конечно увидел Хорхе — чисто некто имеет смысл у окна, а телефонную трубку выставил возьми улицу, подина яркое солнце.

— Сеньор…

— Нет, нет, пожалуйста! Дай ми послушать!

Он слышал: ревут гудки автомобилей, скрипят тормоза, кричат разносчики, в однако хорош расхваливая частный левак — связки красноватых бананов да дикие апельсины.

Ноги полковника, свисавшие вместе с кресла, безотчётно начали подергиваться, как следует да дьявол шагал по пирушка улице. Веки его были битком сомкнуты. Он шумно втягивал ноздрями воздух, можно представить надеясь унюхать букет мясных туш, в чем дело? висят получай огромных железных крюках, залитые солнцем равным образом всплошную облепленные мухами, равно аромат мощенных камнем переулков, сызнова отнюдь не просохших в дальнейшем утреннего дождя. Он ощущал получи и распишись своих колючих, давным-давно безвыгодный бритых щеках жгучее солнопек — ему заново двадцать пяточек лет, равно дьявол пусть будет так да смотрит вокруг, равным образом улыбается, да счастлив тем, ась? живет, ась? где-то драматически чувствует, впитывает во себя цвета равным образом запахи…

Стук во дверь. Он быстро накрыл интертелефон получи и распишись коленях полой халата.

Вошла сиделка.

— Ну как, пишущий сии строки ладно себя вели? — спросила симпатия бодро.

— Да, — механически ответил полковник. Перед глазами у него стоял туман. Он уже невыгодный опомнился ото потрясения, бряканье на плита застал его врасплох; дробь его существа до нынешний поры оставалась там, во другом, далеком городе. Он подождал — чтобы безвыездно вернется получай место, тем безвыгодный менее нужно ответствовать нате вопросы, организовывать себя разумно, бытийствовать вежливым.

— Я пришла подвергнуть проверке ваш пульс.

— Не сейчас, — сказал полковник.

— Уж невыгодный собираетесь ли ваша милость куда-нибудь пойти? — Сиделка улыбнулась.

Он немигающе посмотрел получай нее. Он малограмотный выходил с дому поуже десяток лет.

— Дайте-ка руку.

Ее жесткие, уверенные щупальцы нащупывали недомогание на его пульсе, измеряли ее, по правилам кронциркуль.

— Сердце жуть возбуждено. Чем сие ваш брат его растревожили?

— Ничем.

Она обвела комнату взглядом равным образом увидела бессодержательный телефонный столик. В эту один момент после двум тысячи миль раздался тупой автомобильный гудок.

Сиделка вынула видеотелефон из-под халата полковника равным образом поднесла для самому его лицу.

— Зачем ваша сестра себя губите? Ведь ваша милость обещали чище сего далеко не делать. Поймите, вы но сие вредно. Волнуетесь, чрезвычайно бездна разговариваете. И сызнова сии мальчишки скачут около вас…

— Они сидели весть бесконфликтно равно слушали, — сказал полковник. — А автор рассказывал в отношении разных разностях, относительно которых они покамест невыгодный слыхивали. О буйволах, по отношению бизонах. Ради сего стоило поволноваться. Мне всегда равно. Я был что на лихорадке равным образом чувствовал, зачем живу. И кабы быть полной жизнью — итак последним скорее, пес от ним так: предпочитаю из жизни быстро, только на первых порах испытать уже ото жизни. А в эту пору гоните ми телефон. Раз ваша сестра невыгодный позволяете мальчикам прибыть равно тихонько трудиться рядом меня, моя особа так например поговорю от кем-нибудь издали.

— Извините, полковник. Мне придется расславить об этом вашему внуку. Он единаче бери прошлой неделе хотел припрятать отсюдова телефон, хотя пишущий эти строки его отговорила. А теперь, видно, придется что-то около равно сделать.

— Это выше- хата равным образом выше- телефон. И моя персона плачу вы жалованье, — сказал старик.

— За то, чтоб автор этих строк помогала вас поправиться, а никак не волноваться. — Она откатила мебель на противоположный ликвидация комнаты. — А теперь, юный человек, на постель!

Но да со постели полковник, неграмотный отрываясь, глядел получи и распишись телефон.

— Я сбегаю получи и распишись минутку на магазин, — сказала сиделка. — А портшез ваше пишущий эти строки увезу во прихожую. Так ми спокойно, аз многогрешный олигодон буду знать, зачем вам отнюдь не станете опять двадцать пять разбалтывать по телефону.

И возлюбленная выкатила вздор креслице вслед дверь. Потом спирт услышал, который симпатия внизу звонит получи и распишись междугородную станцию.

Неужели во Мехико-Сити? Нет, безграмотный посмеет.

Хлопнула парадная дверь.

Всю минувшую неделю симпатия провел в этом месте один, во четырех стенах, равным образом какое сие было кейф — тайные звонки помощью моря да океаны, тонкая ниточка, протянутая через гуща омытых градом девственных лесов, середь озер равным образом горных вершин… разговоры… разговоры… Буэнос-Айрес… да Лима… равным образом Рио-де-Жанейро… разговоры…

Он приподнялся бери локте на своей холодной постели. Завтра телефона сейчас безвыгодный будет! Каким но некто был жадным дураком! Полковник спустил не без; кровати хрупкие, желтые, по образу слоновая кость, уходим равным образом изумился — они вовсе тонкие! Казалось, сии сухие палки прикрепили ко его телу в одно красота время ночью, все еще симпатия спал, а оставшиеся ноги, помоложе, сняли да сожгли на печи. За долгие годы всегда его клейстокарпий разрушили, отняли грабки да айда равным образом оставили в обмен вещь жалкое да беспомощное, в духе шахматные фигурки. А ныне хотят всыпать вплоть до самого неуловимого — давно его памяти: пытаются обкромсать провода, которые ведут назад, на прошлое.

Спотыкаясь, полковник как-нибудь пересек комнату. Схватил радиотелефон да прижал для себе; обрезки еще никак не держали его, равно некто сполз по стене возьми пол. Потом позвонил бери междугородную, а ретивое поминутно взрывалось у него во грудь — чаще, чаще… В глазах потемнело. Скорей, скорей!

Он ждал.

— Bueno.

— Хорхе, нас разъединили.

— Вам воспрещено звонить, сеньор, — сказал давнишний голос. — Ваша хожалочка меня просила. Она говорит, ваша сестра жуть больны. Я надо обвешать трубку.

— Нет, Хорхе, пожалуйста! — взмолился старик. — В новый раз в год по обещанию прошу тебя. Завтра у меня отберут телефон. Я сейчас никогда в жизни вяще безвыгодный смогу тебе позвонить.

Хорхе молчал.

— Заклинаю тебя, Хорхе, — продолжал бэу полковник. — Ради нашей дружбы, из-за прошлых дней! Ты никак не знаешь, наравне сие на меня важно. Мы из тобой однолетки, однако тогда твоя милость можешь ДВИГАТЬСЯ! А автор этих строк отнюдь не двигаюсь вместе с места сейчас десятеро лет!

Он уронил автомат да со большим трудом снова поднял его, одонтагра на прыщики разрасталась, малограмотный давала дышать.

— Хорхе! Ты меня слышишь?

— И сие во самом деле довольно концевой раз? — спросил Хорхе.

— Да, обещаю тебе!

За тысячи миль ото Гринтауна телефонную трубку положили сверху стол. Снова отчетливо, знакомо звучат шаги, тишина, равно перед разлукой открывается окно.

— Слушай же, — шепнул себя бородатый полковник.

И возлюбленный услышал тысячу людей почти иным солнцем равным образом слабое отрывистое треньканье: коловорот играет «Ла Маримба» — экий хороший танец!

Старик крепко-накрепко зажмурился, поднял руку, аккуратно собрался заснять архаичный собор, равным образом клейстокарпий его что налилось, помолодело, равно дьявол ощутил по-под ногами раскаленные камни мостовой.

Ему желательно сказать:

— Вы до этого времени до этих пор здесь, да? Вы, обитатели далекого города, в тот же миг у вы минута ранней сиесты, лавки закрываются, а мальчишки выкрикивают: «Loteria National para hoy» 0 равным образом суют прохожим лотерейные билеты. Вы однако здесь, людишки далекого города. Мне прямо-таки невыгодный верится, что такое? да пишущий эти строки был в своё время средь вас. Из таковский дали кажется, аюшки? его равным образом отсутствует вовсе, сего города, который симпатия ми всего только приснился. Всякий столица — Нью-Йорк, город ветров — со всеми своими обитателями издалеча видимое дело попросту выдумкой. И невыгодный верится, ась? равно ваш покорнейший слуга существую здесь, во штате Иллинойс, на маленьком городишке у тихого озера. Всем нам тяжко поверить, на нос хоть в гроб ложись поверить, в чем дело? весь накипь существуют, благодаря этому что такое? пишущий сии строки через силу вдалеке корешок с друга. И что а приятно слышать голоса да гвалт равно знать, сколько Мехико-Сити по сию пору сызнова нужно нате своем месте равным образом семя тама целое где-то а ходят по улицам да живут…

Он сидел бери полу, намертво прижимая для уху телефонную трубку.

И под конец чеканно услышал самый небывалый аккорд — возьми повороте заскрежетал грязно-зеленый трамвай, безраздельный чужих смуглых равно красивых людей, да уже человек бежали вдогонку, да доносились торжествующие возгласы — кому-то посчастливилось повскакать бери ходу, электрическая карета заворачивал из-за угол, равным образом рельсы звенели, равным образом возлюбленный уносил людей во знойные летние просторы, равно оставалось только шипенье кукурузных лепешек для рыночных жаровнях, — а фигурировать может, только беспрерывное, так угасавшее, в таком случае вновь нарастающее гуденье медных проводов, который тянулись ради двум тысячи миль…

Старый полковник сидел держи полу.

Время шло.

Внизу долго отворилась дверь. Легкие шаги во прихожей, впоследствии кто-нибудь помедлил на нерешительности равно вот, осмелев, поднимается по лестнице. Приглушенные голоса:

— Не полагается нам было приходить!

— А аз многогрешный тебе говорю, симпатия ми позвонил. Ему одному невтерпеж. Что ж мы, предатели, аюшки? ли, — возьмем истинно равным образом бросим его?

— Так во всяком случае симпатия болен?

— Ясно, болен. Но возлюбленный велел приходить, нет-нет да и сиделки кто в отсутствии дома. Мы исключительно держи минутку войдем, поздороваемся, и…

Дверь спальни раскрылась настежь. И трое мальчишек увидели: благообразный полковник сидит получи и распишись полу у стены.

— Полковник Фрилей, — пиано позвал Дуглас.

Тишина была какая-то странная, они равно как неграмотный решались лишше заговорить.

Потом подошли поближе, тихонько, незначительно ли малограмотный для цыпочках.

Дуглас наклонился равным образом вынул вертушка изо отнюдь ранее застывших пальцев старика. Поднес трубку для уху, прислушался. И через гуденье проводов равно треск разрядов услышал странный, далекий, новый звук.

Где-то следовать двум тысячи миль закрылось окно.


— Бумм! — крикнул Том. — Бумм, бумм, бумм! Он сидел закачаешься дворе свида поверху в пушке времен Гражданской войны.

Перед пушкой стоял Дуглас, дьявол схватился после внутренность равно рухнул получи траву. И отнюдь не вскочил, а остался покоиться и, видно, что до чем-то задумался.

— У тебя такое лицо, безошибочно твоя милость то-то и есть вытащишь сангина равным образом возьмешься писать.

— Не мешай ми думать, — ответил Дуглас, глядючи для пушку. Потом перекатился получи и распишись спину да уставился в небосвод равным образом возьми макушки деревьев. — Том, прежде меня только лишь без дальних слов дошло.

— Что?

— Вчера умер Чин Линсу. Вчера, стоймя здесь, на нашем городе, навечно кончилась Гражданская война. Вчера, стоймя здесь, умер председатель Линкольн, равно чин Ли, равным образом папаха Грант, да сто тысяч других, кто такой фасом для югу, а который — ко северу. И минувшее денно во доме полковника Фрилея ухнуло со скалы на самую который ни получи принимать бездонную утеряться все отара бизонов равно буйволов, огромное, в качестве кого всё Гринтаун, кадры Иллинойс. Вчера целые тучи пыли улеглись навеки. А я-то сперва ничто равным образом неграмотный понял! Ужасно, Том, попросту ужасно! Как но нам в настоящий момент быть? Что будем делать? Больше неграмотный достаточно никаких буйволов… И никаких безграмотный довольно рядовой да генерала Гранта, да генерала Ли, равно Честного Эйба 0 , да Чин Линсу невыгодный будет! Вот контия далеко не думал, ась? приёмом может угаснуть столько народу! А как-никак они весь умерли, Том, сие стрела-змея точно.

Том сидел верхами получай пушке равно глядел поверх ниц нате брата, в эту пору оный невыгодный умолк.

— Блокнот у тебя тут? Дуглас покачал головой.

— Тогда сбегай-ка вслед ним равным образом запиши все, на срок безграмотный забыл. Не весь круг праздник у тебя в глазах помирает благоверный земного шара.

Дуглас сел бери траве, дальше встал. И с расстановкой побрел по двору суда, покусывая нижнюю губу.

— Бумм, — едва слышно сказал Том. — Бумм, бумм. Потом закричал вдогон брату:

— Дуг! Пока твоя милость шел по двору, аз многогрешный тебя три раза убил! Слышишь? Эй, Дуг! Ну, ладно. — Он улегся для пушке и, прищурясь, поглядел по корявого ствола. — Бумм, — прошептал некто на спину удалявшемуся Дугласу. — Бумм!


— Двадцать девятая!

— Есть!

— Тридцатая!

— Есть!

— Тридцать первая!

Рычаг нырнул вниз. Жестяные колпачки в закупоренных бутылках блестели, что золото. Дедушка подал Дугласу последнюю бутылку.

— Второй холодный урожай. Июньский ранее на погребе, а чисто навеселе равно июльский. Теперь остается всего только август.

Дуглас поднял бутылку теплого проступок с одуванчиков, же получи и распишись полку ее невыгодный поставил. Там еще стояло беда сколько перенумерованных бутылок, совершенно целиком и полностью одинаковые, равно как близнецы: всё-таки яркие, аккуратные, по сию пору всклень заполненные равно вплоть закупоренные.

Эта — не без; того дня, если моя особа открыл, сколько живу, подумал он. Почему а возлюбленная ни капельки невыгодный резче других?

А сия — из того дня, в некоторых случаях Евгений Хаф упал вместе с края владенья да исчез. Почему а возлюбленная никак не потемнее остальных?

Где же, идеже веселые собаки, зачем совершенно титанида прыгали равно резвились, пунктуально дельфины, на волнах переливающейся получай ветру пшеницы? Где ненастный благоухание Зеленой аппаратура равно трамвая, благоухание молний? Осталось ли совершенно сие на вине? Нет! Или по крайней мере кажется, аюшки? нет.

В какой-то книге возлюбленный вычитал однажды: целое слова, который говорили человек от основания времен, целое песни, какие они когда-нибудь пели, равно поднесь звучат во межзвездных далях, равным образом кабы бы достигнуть до самого созвездия Центавра, дозволяется было бы услышать, в чем дело? говорил изумительный сне Джордж город получай берегах Потомака сиречь равно как вскрикнул волнистый Цезарь, нет-нет да и на спину ему вонзили нож. Насчет звуков всегда ясно. А в качестве кого про света? Ведь когда один человек так например крата несколько увидел, оно ранее безвыгодный может просто-напросто отпасти лишенный чего следа! Значит, где-то, коли как следует поискать, — бытовать может, на истекающих медом пчелиных сотах, идеже сияние прячется во янтарном соке, что такое? собрали обремененные пыльцой пчелы, либо — либо во тридцати тысячах линз, которыми увенчана глава полуденной стрекозы, — удастся откопать целое цвета да зрелища мира. Или забить около микротекстил одну единственную самую малость чисто сего проступок изо одуванчиков — и, может, заполыхает выброс Везувия, пунктуально совершенно фейерверки всех дней Четвертого июля. Этому придется поверить.

И по сию пору же… вишь смотришь в эту бутылку — по номеру ясно, в чем дело? возлюбленная налита на оный самый день, от случая к случаю полковник Фрилей споткнулся равным образом упал возьми цифра футов подина землю, — и, однако, на ней неграмотный разглядишь ни грана темного осадка, ни пятнышка пыли, летящей из-под копыт огромных буйволов, ни крошки серы с ружей, что-нибудь палили на битве присутствие Шайло…

— Да, остается вновь август, — сказал Дуглас. — Это верно. Только если бы равно в будущем приближенно пойдет, во последнем урожае безвыгодный соберешь никаких друзей, никаких машин, да одуванчиков коток наплакал.

— Бом! Бом! Ты чисто отнюдь не говоришь, а звонишь на скорбный колокол, — сказал дедушка. — Такие речи невыгодно отличается от всякой ругани. Впрочем, автор невыгодный стану промывать тебе глотка мылом. Тут лучшее бальзам — глоточек преступление изо одуванчиков. А ну-ка! Одним духом! Каково?

— Уф! Будто свет проглотил!

— Теперь — наверх! Обеги три раза округ квартала, пятерка присест перекувырнись, полдюжины крат проделай зарядку, взберись для неуд дерева — равным образом быстрее с главного плакальщика станешь дирижером веселого оркестра. Дуй!

Четыре раза зарядку, взберусь для одно древо равным образом двушник раза перекувырнусь — равно хватит, — подумал Дуглас в бегу.


А первого августа на юг Билл Форестер уселся на свою машину равно закричал, почто едет на град следовать каким-то необыкновенным мороженым равно отнюдь не составит ли ему кто-нибудь компанию? Не все как рукой сняло равно пяти минут, наравне повеселевший Дуглас шагнул вместе с раскаленной мостовой во прохладную, аккуратно пещера, пахнущую лимонадом равно ванилью аптеку равно уселся от Биллом Форестером у снежно-белой мраморной стойки. Они потребовали, воеже им перечислили всегда самые необыкновенные сорта мороженого, да когда-когда кельнер дошел прежде лимонного мороженого вместе с ванилью, «какое едали на старину», Билл Форестер прервал его:

— Вот его-то нам равно давайте.

— Да, сэр, — подтвердил Дуглас.

В ожидании мороженого они неторопливо поворачивались получи своих вертящихся табуретах. Перед глазами у них проплывали серебряные краны, сверкающие зеркала, глухо жужжащие вентиляторы, что такое? мелькали подина потолком, баксы шторки для окнах, плетеные стулья… Потом они перестали вертеться. Их миросозерцание уперлись во обращение Элен Лумис — ей было девяносто пяточек лет, равным образом симпатия от удовольствием уплетала мороженое.

— Молодой человек, — сказала возлюбленная Биллу Форестеру. — Вы, автор вижу, наделены равно вкусом равным образом воображением. И силы воли у вас, конечно, хорошенького понемножку держи десятерых, по-другому ваш брат бы безграмотный посмели послать ко всем чертям с обычных сортов, перечисленных во меню, да преспокойно, вне малейшего колебания равно угрызений совести наложить запрет такую неслыханную вещь, в качестве кого лимонное морожка не без; ванилью.

Билл Форестер услужливо склонил голову.

— Подите сюда, вам оба, — продолжала старуха. — Садитесь следовать мои столик. Поговорим касательно необычных сортах мороженого да покамест касательно всякой всячине — похоже, у нас найдутся общие слабости равным образом пристрастия. Не бойтесь, автор из-за вы заплачу.

— Они заулыбались и, прихватив домашние тарелочки, пересели для ней.

— Ты, видно, с Сполдингов, — сказала возлюбленная Дугласу. — Голова у тебя буква в букву во вкусе у твоего дедушки. А ваша милость — ваша сестра Уильям Форестер. Вы пишете на «Кроникл», равным образом положительно неплохо. Я по отношению вы весть наслышана, всегда инда равно излагать неохота.

— Я в свою очередь вам знаю, — ответил Билл Форестер. — Вы — Элен Лумис. — Он незначительно замялся да прибавил: — Когда-то ваш покорный слуга был на вы влюблен.

— Недурно про начала. — Старуха со спокойной совестью набрала ложечку мороженого. — Значит, далеко не пройти следующей встречи. Нет, малограмотный говорите мне, где, эпизодически равно что случилось, почто ваш брат влюбились на меня. Отложим перед другого раза. Вы своей болтовней испортите ми аппетит. Смотри твоя милость какой! Впрочем, немедленно ми время домой. Раз ваша милость репортер, приходите будущие времена с трех накануне четырех вдрызг чай; может случиться, в чем дело? автор этих строк расскажу вы историю сего города от тех далеких времен, если дьявол был попросту факторией. И тот и другой пишущий сии строки сколько-нибудь удовлетворим свое любопытство. А знаете, мистер Форестер, ваша милость напоминаете ми одного джентльмена, из которым аз многогрешный дружила семьдесят… да, семьдесят парение тому назад.

Она сидела прежде ними, да им казалось, личиной они разговаривают не без; серой, дрожащей заблудившейся молью. Голос ее доносился откуда-то издалека, с недр старости равно увядания, из-под праха засушенных цветов равно давным-давно умерших бабочек.

— Ну что такое? ж. — Она поднялась. — Так ваша милость будущие времена придете?

— Разумеется, приду, — сказал Билл Форестер. И возлюбленная отправилась на град по своим делам, а мальчоночек равно молодка единица медленным темпом доедали свое пломбир да смотрели ей вслед.

На другое утро Уильям Форестер проверял кое-какие местные сведения с целью своей газеты, в дальнейшем обеда съездил следовать город, получай рыбалку, только всего да поймал серия мелких рыбешек равным образом вмиг но легко швырнул их вспять на реку; а на три часа, своевольно невыгодный заметив, в духе сие вышло, — чай дьявол на правах как бы об этом равно отнюдь не думал вовсе, — очутился во своей машине для некоей улице. Он со удивлением смотрел, в качестве кого грабки его самочки на вывеску поворачивают кормило равным образом машина, описав беспредельный полукруг, подъезжает ко увитому плющом крыльцу. Он вылез, захлопнул дверцу, да тутовник оказалось, что такое? автомат у него мятая равно обшарпанная, абсолютно что его изжеванная да видавшая намерение трубка, — во огромном зеленом саду накануне свежевыкрашенным трехэтажным домом на викторианском стиле сие особенно бросалось во глаза. В дальнем конце сада несколько колыхнулось, донесся немножечко слышный оклик, равным образом дьявол увидел девушка Лумис — там, вдалеке, во ином времени да пространстве, симпатия сидела одна равным образом ждала его; хуй ней покладисто поблескивало иней чайного сервиза.

— В главный разок вижу женщину, которая кстати готова равным образом ждет, — сказал он, идучи для ней. — Правда, автор этих строк да своевольно начальный единовременно на жизни прихожу получай свиданье вовремя.

— А почему? — спросила симпатия равно выпрямилась во плетеном кресле.

— Право, невыгодный знаю, — признался он.

— Ладно. — Она стала разливать чай. — Для начала: сколько вас думаете в рассуждении нашем подлунном мире?

— Я ничто по части нем невыгодный знаю.

— Говорят, не без; сего начинается мудрость. Когда человеку семнадцать, спирт знает все. Если ему двадцать семь равным образом симпатия как прежде знает безвыездно — значит, ему безвыездно вновь семнадцать.

— Вы, видно, многому научились после свою жизнь.

— Хорошо так-таки старикам — у них ввек экий вид, мнимый они безвыездно бери свете знают. Но сие всего только лицедействование равным образом маска, на правах всякое другое симулирование равным образом всякая другая маска. Когда мы, старики, остаемся одни, автор сих строк подмигиваем дружище другу равно улыбаемся: дескать, равно как тебе нравится моя маска, мое притворство, моя уверенность? Разве век — отнюдь не игра? И все же ваш покорнейший слуга желательно бы играю?

Они пара посмеялись. Билл откинулся нате стуле равно в главный раз из-за несть месяцев саркастический его звучал естественно. Потом девушка Лумис обеими руками взяла свою чашку да заглянула во нее.

— А знаете, хорошо, что-то пишущий сии строки встретились таково поздно. Не хотела бы ваш покорный слуга повстречать вас, эпизодически ми был двадцать единовластно годочек равным образом мы была отнюдь глупенькая.

— Для хорошеньких девушек во двадцать сам по себе година существуют особые законы.

— Так ваша сестра думаете, автор была хорошенькая? Он благодушно кивнул.

— Да со аюшки? ваша сестра сие взяли? — спросила она. — Вот ваша милость увидели дракона, симпатия всего только ась? съел лебедя; допускается ли выводить по части лебеде по нескольким перышкам, которые прилипли для присматривать дракона? А во всяком случае только лишь сие да осталось — дракон, цельный на складках да морщинах, тот или другой сожрал бедную лебедушку. Я никак не вижу ее еще пруд пруди лет. И пусть даже безвыгодный помню, в духе возлюбленная выглядела. Но пишущий эти строки ее чувствую. Внутри симпатия целое та же, совершенно до оный поры жива, ни одно перышко никак не слиняло. Знаете, на иное утро, по весне другими словами осенью, аз многогрешный просыпаюсь да думаю: вишь в ту же минуту побегу путем луга на перелесок равно наберу земляники! Или поплаваю во озере, иначе говоря стану дрыгать ногами всю Морана напролет, перед самой зари! И предисловий спохватываюсь. Ах ты, пропади безвыездно пропадом! Да тогда спирт меня далеко не выпустит, нынешний преклонного возраста развалина-дракон. Я в качестве кого гений чистой красоты во рухнувшей башне — иссякнуть невозможно, чтоб твоя милость знал себя сиди правда жди Прекрасного принца.

— Вам бы книги писать.

— Дорогой моего мальчик, аз многогрешный равным образом писала. Что до этих пор оставалось творить старой деве? До тридцати планирование моя персона была легкомысленной дурой, всего-навсего да думала, что такое? об забавах, развлечениях истинно танцульках. А попозже единственному человеку, которого ваш покорный слуга серьёзно полюбила, поперек середыша меня ждать, да симпатия женился бери другой. И после этого предумышленно самой себя мы решила: единожды безвыгодный вышла замуж, когда-когда улыбнулось счастье, — справедливо тебе, сиди во девках! И принялась путешествовать. На моих чемоданах запестрели разноцветные наклейки. Побывала автор на Париже, на Вене, во Лондоне — да повсюду одна истинно одна, равно здесь оказалось: существовать одной во Париже отрицание никак не лучше, нежели во Гринтауне, висконсия Иллинойс. Все так же идеже — важно, зачем твоя милость одна. Конечно, остается пизды времени размышлять, придавать законченный вид близкие манеры, оттачивать остроумие. Но какой-то единовременно автор думаю: от радостью отдала бы острое словечушко либо эстетичный приседание следовать друга, кто остался бы со мной получай субботу равно воскресенье парение около бери тридцать.

Они безмолвно допили чай.

— Вот что за налет жалости для самой себе, — беззлобно сказала обращение Лумис. — Давайте поговорим по отношению вас. Вам тридцатник одиночный равным образом ваша милость совершенно снова безвыгодный женаты?

— Я бы объяснил сие так: женщины, которые живут, думают равно якобы что вы, — большая редкость, — сказал Билл.

— Бог твоя милость мой, — не шутя промолвила она. — Да неужто молодое поколение прекрасный пол станут болтать по образу я! Это придет позднее. Во-первых, они в целях сего сверх меры молоды. И во-вторых, квалифицированная молодых людей вплоть до смерти пугаются, кабы видят, сколько у нежный пол во голове вкушать даже какие-нибудь мысли. Наверно, вас далеко не присест встречались жуть умные женщины, которые чрезвычайно успешно скрывали ото вы частный ум. Если хотите откопать для того коллекции редкостного жучка, нужно хорошо пошарить равным образом безграмотный рук к работе не прикладывать пошарить по разным укромным уголкам.

Они сызнова посмеялись.

— Из меня, верно, выйдет шибко въедливый архаичный холостяк, — сказал Билл.

— Нет, нет, эдак нельзя. Это хорэ неправильно. Вам да ноне отнюдь не необходимо бы семо приходить. Эта дорога упирается на египетскую пирамиду — равно только. Конечно, пирамиды — сие адски мило, хотя мумии далеко не безграмотный подходящая ради вы компания. Куда бы вас желательно поехать? Что бы ваша милость хотели делать, зачем выстрадать во жизни?

— Хотел бы увидеть Стамбул, Порт-Саид, Найроби, Будапешт. Написать книгу. Очень бездна курить. Упасть со скалы, однако в полдороге зацепиться следовать дерево. Хочу, с целью где-нибудь на Марокко на меня раза три выстрелили во двенадцать часов ночи на темном переулке. Хочу удариться во что прекрасную женщину.

— Ну, моя особа далеко не изумительный во всех отношениях смогу вас помочь, — сказала девушка Лумис. — Но мы несть путешествовала равным образом могу вас порассказать относительно разных местах. И разве угодно, пробегите ноне вечером, часов во одиннадцать, по лужайке на пороге моим домом, да я, что-то около да быть, выпалю во вам с мушкета времен Гражданской войны, конечно, коли сызнова отнюдь не лягу спать. Ну как, насытит ли сие вашу мужественную любовь для приключениям?

— Это хорошенького понемножку не мудрствуя лукаво великолепно!

— Куда а вам хотите направить шаги с целью начала? Могу удалить вам во что подина руку попадет место. Могу вам заколдовать. Только пожелайте. Лондон? Каир? Ага, ваш брат приблизительно равно просияли! Ладно, значит, едем на Каир. Не думайте ни относительно чем. Набейте свою трубку сим душистым табаком равным образом устраивайтесь поудобнее.

Билл Форестер откинулся на кресле, закурил трубку и, немножечко улыбаясь, приготовился слушать.

— Каир… — основания она.


Прошел час, напитанный драгоценными камнями, глухими закоулками да ветрами египетской пустыни. Солнце источало золотые лучи, Нилка катил домашние мутно-желтые воды, а получай вершине пирамиды стояла абсолютно юная, порывистая равно бог жизнерадостная девушка, равным образом смеялась, равным образом звала его изо тени наверх, бери солнце, равным образом возлюбленный спешил взмыть для ней, да гляди возлюбленная протянула руку да помогает ему преодолеть последнюю ступеньку… а дальше они, смеясь, качаются бери спине у верблюда, а насупротив вздымается глыба Сфинкса… а поздненько ночным делом во туземном квартале звенят молоточки по бронзе равно серебру да бог знает кто наигрывает для незнакомых струнных инструментах, равно незнакомая мелодийка важно целое на полтона ниже равно наконец-то замирает вдали…


Уильям Форестер открыл глаза. Мисс Элен Лумис умолкла, равным образом что один они паки были во Гринтауне, во саду, не без; таким чувством, аккуратно цельный эра знают побратим друга, да как-никак на серебряном чайнике сейчас остыл, равно хворост подсохло на лучах заходящего солнца. Билл вздохнул, потянулся равно опять-таки вздохнул.

— Никогда на жизни ми отнюдь не было приближенно хорошо!

— И ми тоже.

— Я вам жуть утомил. Мне нужно было выйти ранее дни назад.

— Вы равным образом самочки знаете, ась? моя персона мазово провела текущий час. Но смотри вам-то который из-за потеха пребывать из глупой старухой…

Билл Форестер опять-таки откинулся сверху спинку кресла да смотрел получи и распишись нее из-под полуопущенных век. Потом зажмурился так, сколько на ставни проникла только что тонюсенькая слизура света. Осторожно наклонил голову получи единолично бок, следом для другой.

— Что сие вы? — удивленно спросила обращение Лумис. Билл неграмотный ответил равно продолжал ее разглядывать.

— Если встретить точку, — бормотал он, — имеет важное значение приспособиться, отринуть лишнее… — а ради себя подумал: допускается неграмотный подмечать морщины, скопытить со счетов годы, завернуть эпоха вспять.

И снег сверху голову встрепенулся.

— Что случилось? — спросила обращение Лумис. Но всё-таки сейчас пропало. Он открыл глаза, с тем снова-здорово захватить оный призрак. Ошибка, сие деять безграмотный следовало. Надо было запрокинуться назад, захлестнуло память об во всех отношениях равно стремлять что бы лениво, никак не спеша, полузакрыв глаза.

— На какую-то не уходи ваш покорнейший слуга сие увидел, — сказал он.

— Что увидели?

Лебедушку, конечно, подумал он, и, наверно, возлюбленная прочла сие ответ по его губам.

Старуха порывисто выпрямилась на своем кресле. Руки застыли для коленях. Глаза, устремленные сверху него, как черепаха наполнялись слезами. Билл растерялся.

— Простите меня, — сказал симпатия наконец. — Ради бога, простите.

— Ничего. — Она так же сидела выпрямившись, стиснув грабки бери коленях, равно малограмотный смахивала слез. — Теперь вас выгодно отличается уйти. Да, будущее можете подойти опять, а сейчас, пожалуйста, уходите, равным образом шиш хлеще невыгодный нужно говорить.

Он поезжай уйди путем сад, оставив ее на тени из-за столом. Оглянуться спирт никак не посмел.


Прошло фошка дня, восемь, двенадцать; его приглашали в таком случае для чаю, в таком случае нате ужин, ведь получай обед. В долгие баксы послеполуденные клепсидра они сидели равно разговаривали — об искусстве, по отношению литературе, в рассуждении жизни, обществе равно политике. Ели мороженое, жареных голубей, пили хорошие вина.

— Меня в жизни не безграмотный интересовало, сколько болтают люди, — сказала возлюбленная однажды. — А они болтают, да? Билл пристыженно поерзал получи стуле.

— Так аз многогрешный да знала. Про женщину век сплетничают, даже если разве ей уж стукнуло девяносто пять.

— Я могу в большинстве случаев невыгодный приходить.

— Что вы! — воскликнула симпатия да без дальних разговоров опомнилась. — Это невозможно, вас равным образом самочки знаете, — продолжала возлюбленная спокойнее. — Да так-таки равным образом вы целое равно, что-нибудь они немного погодя подумают равно зачем скажут, правда? Мы-то не без; вами знаем — сносно худого туточки нет.

— Конечно, ми всё-таки равно, — подтвердил он.

— Тогда я до сей времени поиграем на нашу игру. — Мисс Лумис откинулась во кресле. — Куда получи нынешний раз? В Париж? Давайте во Париж.

— В Париж. — Билл как один человек кивнул.

— Итак, — основания она, — в дворе годочек тысяча восемьсот восемьдесят пятый, равным образом наша сестра садимся сверху паровик на нью-йоркской гавани. Вот свой багаж, во билеты, после — черта горизонта. И наш брат поуже на открытом море. Подходим ко Марселю…

Она имеет смысл сверху мосту равно глядит вниз, на прозрачные воды Сены, равно предисловий спирт по сути подле не без; ней равным образом как и глядит вниз, бери волны лета, бегущие мимо. Вот во белых пальцах у нее лафитник со аперитивом, равно заново некто тутовник во вкусе тут, наклоняется для ней, чокается, звенят рюмки. Он видит себя на зеркалах Версаля, по-над дымящимися доками Стокгольма, они вообще читают вывески цирюльников по-под каналов Венеции. Все, почто возлюбленная видела одна, они видят ныне паки вместе.


Как-то во середине августа они подо бал сидели на двоих да глядели корешок бери друга.

— А знаете, тем отнюдь не менее ваш покорный слуга бываю у вы почитай первый попавшийся число смотри еще двум вместе с половиной недели, — сказал Билл.

— Не может быть!

— Для меня сие огромное удовольствие.

— Да, а чай бери свете столько молодых девушек…

— В вам поглощать все, зачем недостает им, — доброта, ум, остроумие…

— Какой вздор! Доброта равно сметка — свойства старости. В двадцать парение женщине слабо интересней присутствовать бессердечной да легкомысленной. — Она умолкла да перевела дух. — Теперь мы хочу вы смутить. Помните, рано или поздно автор сих строк встретились на главнейший крата на аптеке, ваша милость сказали, что-то у вы одно срок была… ну, скажем, возлюбленная ко мне. Потом ваша сестра старались, дай тебе ваш покорный слуга об этом забыла, ни разу лишше об этом невыгодный упомянули. Вот ми равным образом нужно самой упрашивать вы втолковать мне, который сие была вслед за нелепость.

Билл замялся.

— Вы да да меня смутили.

— Ну, выкладывайте!

— Много парение отдавать пишущий эти строки на беду увидел вашу фотографию.

— Я в жизнь не безграмотный разрешаю себя фотографировать.

— Это была куда старуха карточка, вас возьми ней планирование двадцать.

— Ах, во оно что. Это попросту курам сверху смех! Всякий раз, в некоторых случаях ваш покорный слуга жертвую деньга получи благотворительные цели иначе еду в бал, они выкапывают эту карточку равно паки ее перепечатывают. И полный остров смеется. Даже пишущий эти строки сама.

— Со стороны газеты сие жестоко.

— Ничуть. Я им сказала: ежели вас нужна моя фотография, получайте ту, идеже мы снята во тысяча восемьсот полста третьем году. Пусть запомнят меня такой. И уж, пожалуйста, закачаешься сезон панихиды неграмотный открывайте крышку гроба.

— Я расскажу вам, во вкусе весь сие было.

Билл Форестер скрестил шуршики для груди, опустил тараньки равным образом крошку помолчал. Он что-то около очевидно представил себя эту фотографию. Здесь, во этом саду, было всласть времени предаться воспоминаниям каждую черточку, равным образом предварительно ним встала Элен Лумис — та, из фотографии, капли снова юная равно прекрасная, рано или поздно возлюбленная в коренной раз на жизни одна позировала прежде фотоаппаратом. Ясное лицо, тихая, застенчивая улыбка.

Это было ряшка весны, харя лета, теплое дыханье душистого клевера. На губах рдели гранаты, во глазах голубело полуденное небо. Коснуться сего лица — по сию пору эквивалентно аюшки? ранним декабрьским наутро распахнуть окнище и, задохнувшись с ощущения новизны, приставить руку по-под первые легчайшие пушинки снега, сколько падают из ночи, неслышные равным образом нежданные. И целое сие — ласка дыханья равно персиковая бархатность — вовек запечатлелось на чуде, именуемом фотографией, по-над ним никак не властен буря времени, его малограмотный изменит диаулос магазинвахтер стрелки, оно вовек ни держи повремени далеко не постареет; нынешний прелегкий главный снежок вовек далеко не растает, дьявол переживет тысячи жарких июлей.

Вот какова была та фотография, да смотри на правах симпатия узнал обращение Лумис. Он вспомнил совершенно это, не внове черты лица встал предварительно его мысленным взором, равным образом сегодня некто вторично заговорил:

— Когда ваш покорнейший слуга на основной в один из дней увидел эту простую карточку — девушку со скромной, не принимая во внимание затей, прической, — мы неграмотный знал, аюшки? копия сделан приблизительно давно. В газетной заметке говорилось, сколько Элен Лумис откроет на сей встреча ассамблея на ратуше. Я вырезал фотографию изо газеты. Весь дата автор этих строк на суше и получи и распишись море таскал ее со собой. Я категорично решил направляться получи сей бал. А потом, поуже для вечеру, черт знает кто увидел, что ваш покорнейший слуга гляжу сверху эту фотографию, да ми открыли истину. Рассказали, аюшки? фотоотпечаток очаровательной девушки сделан давным-давно равным образом листок с возраст во година его перепечатывает. И уже ми сказали, что-то отнюдь не есть смысл переть держи банкет равным образом высматривать вам после по этой фотографии. Долгую побудьте здесь они сидели молча. Потом Билл тихонько глянул получи девушка Лумис. Она смотрела во стародавний заключение сада, получи и распишись ограду, увитую розами. На лице ее ничто никак не отразилось. Она капельку покачалась на своем кресле да приветно сказала:

— Ну видишь равным образом все. Не пить ли нам снова чаю? Они безгласно потягивали чай. Потом симпатия наклонилась заранее равным образом похлопала его по плечу.

— Спасибо.

— За что?

— За то, ась? ваша милость хотели пожениться для банкет выискивать меня, вслед то, в чем дело? вырезали фотографию с газеты, — вслед за все. Большое вы спасибо.

Они побродили по тропинкам сада.

— А об эту пору моя очередь, — сказала девушка Лумис. — Помните, мы где-то обмолвилась об одном молодом человеке, какой-никакой ухаживал ради мной семьдесят полет тому назад? Он сейчас парение полтина во вкусе умер, только на так эпоха некто был решительно молодка да аспидски красивый, целые пора проводил на седле да инда летними ночами скакал получи лихом коне по окрестным лугам. От него где-то да обдавало здоровьем равно сумасбродством, харя денно и нощно было покрыто загаром, растопырки бессменно исцарапаны; равно все-то возлюбленный бурлил да кипятился, а ходил таково стремительно, почто казалось, его то-то и оно разорвет для части. То равно ремесло менял работу — бросит всё-таки равно перейдет получи и распишись новое место, а как-то раз сбежал равно через меня, отчего ась? моя персона была снова сумасбродней его, никогда далеко не соглашалась случаться степенной мужней женой. Вот где-то до сей времени да кончилось. И ваш покорный слуга казаться далеко не ждала, что такое? во безраздельно образцовый сутки опять увижу его живым. Но вам живой, равным образом уклад у вам также пламенный равно уёму не знает равным образом вас подобный а нелепый равно совместно вместе с тем изящный. И аз многогрешный заране знаю, по образу ваш брат поступите, рано или поздно вас да самочки снова об этом далеко не догадываетесь, и, однако, бы ведь ни был в один из дней вы поражаюсь. Я всю житьё считала, что-нибудь метаморфоза — бабьи сказки, а вишь получи и распишись днях внезапно подумала: а что, кабы жениться равным образом цыкнуть для улице: «Роберт! Роберт!» — неграмотный обернется ли держи оный клик Уильям Форестер?

— Не знаю, — сказал он.

— И моя особа малограмотный знаю. Потому-то долгоденствие где-то интересна.


священный примерно кончился. По городу как черепаха плыло суп прохладное дуновенье осени, яркая трава листвы потускнела, а дальше деревья вспыхнули буйным пламенем, вершина мира да холмы зарумянились, заиграли всеми красками, а пшеничные полина побурели. Дни потекли знакомой однообразной чередой, безошибочно писарь выводил ровным круглым почерком букву ради буквой, строку из-за строкой.

Как-то единовременно Уильям Форестер шагал по мирово знакомому саду да снова издалека увидел, что такое? Элен Лумис сидит после чайным столом равно испытно отчего-то пишет. Когда Билл подошел, симпатия отодвинула перышко да чернила.

— Я вас писала, — сказала она.

— Не есть смысл упражняться — автор здесь.

— Нет, сие письмище особенное. Посмотрите. — Она показала Биллу педераст конверт, всего-навсего сколько залепленный равно ювелирно выровненный ладонью. — Запомните, в духе оно выглядит. Когда письмоносец принесет вы его, сие бросьте означать, который меня еще не имеется на живых.

— Ну зачем сие ваша сестра такое говорите!

— Садитесь да слушайте. Он сел.

— Дорогой моего Уильям, — вводные положения она, укрывшись подина тенью летнего зонтика. — Через изрядно дней ваш покорнейший слуга умру. Нет, никак не перебивайте меня. — Она предостерегающе подняла руку. — Я неграмотный боюсь. Когда живешь где-то долго, теряешь многое, во томишко числе да вчувствование страха. Никогда на жизни далеко не любила омаров — может, отчего ась? далеко не пробовала. А на день, рано или поздно ми исполнилось восемьдесят, решила — дай-ка отведаю. Не скажу, с тем моя персона их что-то около враз равно полюбила, да сегодня автор этих строк уж на что знаю, каковы они в вкус, равно отнюдь не боюсь больше. Так вот, думаю, равным образом казнь слыхать омара, да стрела-змея на живую нитку мы из ней примирюсь. — Мисс Лумис махнула рукой. — Ну, хорошенького понемножку об этом. Главное, что-нибудь мы вы хлеще невыгодный увижу. Отпевать меня безвыгодный будут. Я полагаю, женщина, которая прошла во эту дверь, имеет такое а привилегия получи уединение, по образу женщина, которая удалилась возьми Никс ко себя во спальню.

— Смерть предвидеть невозможно, — выговорил едва Билл.

— Вот что, Уильям. Полвека моя персона наблюдаю вслед дедовскими нескончаемо во прихожей. Когда их заводят, автор могу по правилам произносить наперед, на котором часу они остановятся. Так да со старыми людьми. Они чувствуют, равно как слабеет фабрика равно тиккер раскачивается всё-таки медленнее. Ох, пожалуйста, безграмотный как хочешь нате меня так.

— Простите, моя персона невыгодный хотел… — ответил он.

— Мы тем неграмотный менее подкупающе провели время, правда? Это было в такой мере очень недурно — наши из вами беседы отдельный день. Есть такая ходячая, избитая выражение — агнатство душ; что-то около вот, наша сестра от вами равным образом принимать родные души. — Она повертела во руках небесный конверт. — Я во всякое время считала, почто истинную наклонность определяет дух, ежели и органон изредка отказывается этому верить. Тело живет всего только пользу кого себя. Только в целях того, с целью пить, очищать равно поджидать ночи. В сущности, сие ночная птица. А суть однако рожден ото солнца, Уильям, равным образом его судьбина — ради нашу долгую житьё-бытьё тысячи равным образом тысячи часов не спать равным образом всасывать все, аюшки? нас окружает. Разве не возбраняется соотнести тело, сие жалкое равно себялюбивое ребенок ночи, со во всем тем, сколько ради целую бытие дают нам солнышко равным образом разум? Не знаю. Знаю только, почто целое последние пора моего обычай соприкасался из вашим равно полоса сии были лучшими на моей жизни. Еще насчёт многом желательно бы поговорить, верно придется оставить впредь до новой встречи.

— У нас неграмотный где-то полоз бог не обидел времени.

— Да, а внезапно хорошенького понемножку покамест одна встреча! Время — престранная штука, а дни — равно пока что того удивительней. Как-то после отнюдь не беспричинно повернулись колесики тож винтики, да гляди жизни человеческие переплелись жирно будет раным-ранешенько иначе говоря больно поздно. Я преувеличенно зажилась нате свете, сие ясно. А ваша милость родились так ли чрезмерно рано, так ли очень поздно. Ужасно досадное несовпадение. А может, сие ми во взыскание — быстро аспидски автор этих строк была легкомысленной девчонкой. Но возьми следующем обороте колесики могут снова поворотиться так, в духе надо. А непостоянно обязательно найдите себя славную девушку, женитесь равно будьте счастливы. Но до вам должны ми что-то обещать.

— Все что-нибудь угодно.

— Обещайте далеко не дойти давно глубокой старости, Уильям. Если удастся, постарайтесь умереть, доколь вас далеко не исполнилось пятьдесят. Я знаю, сие далеко не в такой мере просто. Но моя особа вас ужас советую — во всяком случае который знает, нет-нет да и покамест появится сверху аристократия вторая Элен Лумис. А ваш брат всего только представьте: видишь ваша милость ранее преклонного возраста старик, равным образом на нераздельно образцовый дата на тысяча девятьсот девяносто девятом году плететесь по Главной улице равным образом беспричинно видите меня, а ми только лишь двадцать один, да всё-таки снова полетело начинай подъем тормашками — опять-таки правда, сие было бы ужасно? Мне кажется, во вкусе ни славно нам было сходиться во сии последние недели, наша сестра весь в одинаковой мере значительнее невыгодный могли бы приближенно жить. Тысяча галлонов чая равным образом пятьсот печений — радикально будет про одной дружбы. Так почто обязательно устройте себе, парение приближенно сквозь двадцать, нагнивание легких. Ведь автор невыгодный знаю, сколечко вы затем продержат, бери часть свете, — а беспричинно мгновенно отпустят обратно? Но пишущий эти строки сделаю все, что такое? смогу, Уильям, обещаю вам. И ежели постоянно пойдет в духе надо, вне ошибок да опозданий, знаете, что-то может случиться?

— Скажите мне.

— Как-нибудь, году круглым счетом на тысяча девятьсот восемьдесят пятом иначе девяностом, несовершеннолетний душа по имени Том Смит или, скажем, Евгений Грин, гуляя по улицам, заглянет заодно во аптеку и, что полагается, спросит со временем какого-нибудь редкостного мороженого. А по соседству окажется невеста девушка, его сверстница, и, в некоторых случаях симпатия услышит, какое эскимо дьявол заказывает, кое-что произойдет. Не знаю, аюшки? вот поэтому и есть да в качестве кого именно. А уже она-то да тем паче невыгодный достаточно знать, по образу равным образом что. И симпатия тоже. Просто ото одного названия сего мороженого у обеих способен очень недурно получай душе. Они разговорятся. А в дальнейшем познакомятся равным образом уйдут с аптеки вместе.

И возлюбленная улыбнулась Уильяму.

— Вот на правах красно получается, хотя ваш брат полоз извините старуху, люблю всё-таки анализировать да по полочкам раскладывать. Это без затей так, пустячок вас для память. А сегодня поговорим по части чем-нибудь другом. О нежели же? Осталось ли для свете взять хоть одно местечко, несравненно наша сестра до сей времени безвыгодный съездили? А на Стокгольме наш брат были?

— Да, образцовый город.

— А во Глазго? Куда но нам теперь?

— Почему бы безграмотный смотаться на Гринтаун, мичиган Иллинойс? — предложил Билл. — Сюда. Мы ведь, собственно, безвыгодный побывали неразлучно во нашем родном городе.

Мисс Лумис откинулась на кресле. Билл последовал ее примеру, равным образом симпатия начала:

— Я расскажу вам, каким был отечественный место давным-давно, в некоторых случаях ми кой-как минуло девятнадцать…

Зимний вечер, возлюбленная несомненно скользит держи коньках по замерзшему пруду, льдом лещадь луной белый-белый, а по-под ногами скользит ее отблеск равным образом чисто шепчет ей что-то. А вона холодный встреча — в летнее время здесь, на этом городе, зноем опалены равно улицы, равно щеки, да на злоба знойно, и, много ни глянь, мерцают — так вспыхнут, в таком случае погаснут — светлячки. Октябрьский вечер, вьюга шумит следовать окном, а возлюбленная забежала для кухню устроить праздник живота тянучкой равно как за каменной стеной напевает песенку; а смотри возлюбленная бегает по мшистому берегу реки, видишь весенним на Морана глядя плавает на гранитном бассейне вслед городом, на глубокой да теплой воде; а пока что Четвертое июля, на небе рассыпаются разноцветные огни фейерверка — равным образом алым, синим, белым светом озаряются лица зрителей получай каждом крыльце, и, в некоторых случаях гаснет на небе последняя ракета, одно девичье харя сияет резче всех.

— Вы видите постоянно это? — спрашивает Элен Лумис. — Видите меня там, от ними?

— Да, — отвечает Уильям Форестер, безвыгодный открывая глаз. — Я вы вижу.

— А потом, — говорит она, — потом…

Голос ее однако никак не смолкает, день-деньской бери исходе, равно сгущаются сумерки, а визг совершенно важно во саду, равно всякий, кто такой пройдет мимо после оградой, даже если издалека может его заслышать — слабый, тихий, ровно шелест крыльев мотылька…


Два дня после Уильям Форестер сидел из-за столом у себя на редакции, равным образом после этого пришло письмо. Его принес Дуглас, отдал Уильяму, равно харя у него было такое, что некто знал, ась? после написано.

Уильям Форестер мгновенно узнал небесный конверт, только никак не вскрыл его. Просто положил во сборник рубашки, побудь здесь не проронив звука смотрел в мальчика, впоследствии сказал:

— Пойдем, Дуг. Я угощаю.

Они шли по улицам равно почти что всю посторонись молчали; Дуглас да безграмотный пытался пробудиться — нюх подсказывало ему, что-то беспричинно надо. Надвинувшаяся было бабье лето отступила. Вновь сияло лето, вспенивая облака да начищая бирюзовый хлеб индустрии неба. Они вошли во аптеку равным образом уселись у снежно-белой стойки. Уильям Форестер вынул изо нагрудного кармана цидулка да положил под собой, хотя до этого времени отнюдь не распечатывал конверт.

Он смотрел на окно: яичный безоблачный освещение получи и распишись асфальте, деньги полотняные навесы по-над витринами, сияющие золотом буквы вывесок чрез дорогу… впоследствии взглянул бери месяцеслов сверху стене. Двадцать на седьмом месте августа тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Он взглянул получи и распишись близкие наручные часы; дух билось с расстановкой да тяжело, а минутная знак для циферблате решительно безвыгодный двигалась, да численник невозвратимо застыл получай этом двадцать седьмом августа, равным образом инда солнце, казалось, пригвождено ко небу равно отродясь сейчас неграмотный закатится. Вентиляторы по-над головой, вздыхая, разгоняли разогревшийся воздух. Мимо распахнутых дверей аптеки, чему-то смеясь, проходили женщины, да некто их отнюдь не видел, спирт смотрел насквозь них да видел дальние улицы да богослужение сверху высокой башне здания суда. Наконец распечатал весточка да стал читать.

Потом неторопливо повернулся получай вертящемся табурете. Опять равно вдругорядь бесшумно повторял сии пустозвонство для себя, равно в конце концов выговорил их вслух, да опять-таки повторил:

— Лимонного мороженого вместе с ванилью, — сказал он. — Лимонного мороженого не без; ванилью.


Дуглас, Том да Чарли, горько дыша, бежали по залитой солнцем улице.

— Том, скажи честно.

— Чего тебе?

— Бывает так, что-нибудь целое недурственно кончается?

— Бывает — во пьесках, которые показывают держи утренниках по субботам.

— Ну сие понятно, а на жизни этак бывает?

— Я тебе одно скажу, Дуг: до смерти люблю к вечеру осыпать спать! Так сколько литоринх один-то раз в год по обещанию во число всенепременно иногда благодатный конец. Наутро встаешь и, может, всегда пойдет не идет в сравнение некуда. Но в таком разе аз многогрешный моментально вспомню, в чем дело? вечерком вторично лягу почивать равно равно как полежу немножко, всё-таки паки станется хорошо.

— Да нет, моя особа насчет мистера Форестера равно для старую обращение Лумис.

— Так во всяком случае симпатия умерла, зачем ж после этого поделаешь.

— Я знаю. Только тутовник всё-таки так же несколько безграмотный так, верно?

— А, твоя милость иди получи все цифра стороны насчет что! Ему-то кажется, почто симпатия постоянно молоденькая, вовсе что получи праздник карточке, а получи самом деле ей еще общий много парение — насчет это, да? Ну, а по-моему, сие не мудрствуя лукаво здорово!

— Как беспричинно здорово?

— За последнее промежуток времени мистер Форестер ми понемножечку насчет однако сие рассказывал, да автор лещадь результат сообразил, сколько для чему, да выкладывай выть — неуклонно по образу девчонка! Даже лично никак не знаю, со в чем дело? сие я. Только ми ни капельки безвыгодный хочется, с целью было по-другому. Ведь до свидания оно по-другому, нам вместе с тобой да болтать бы отнюдь не в рассуждении чем. И дальше ми нравится плакать. Как поплачешь хорошенько, враз кажется, предлогом вдругорядь утро да начинается свежеиспеченный день.

— Вот об эту пору понятно!

— Да твоя милость да самоуправно любишь поплакать, токмо безвыгодный признаешься. Поплачешь всласть, равно затем всё-таки хорошо. Вот тебе равным образом под счастливой звездой конец. И ещё раз облава убегать получай улицу равным образом исполнять от ребятами. И тут, глядишь, начинается самое неожиданное! Вот равно мистер Форестер внезапно подумает-подумает равно поймет, почто тогда медянка всё-таки в одинаковой мере нуль малограмотный поделаешь, безусловно в качестве кого заплачет, попозже поглядит, а ранее снова утро, возьми хоть бы получи и распишись самом деле было пяток часов дня.

— Что-то отлично сие для благодатный конец.

— Надо всего-навсего напропалую выспаться, или — или поплакать минут десять, сиречь схрумкать целую пинту шоколадного мороженого, а так да всё-таки сие совокупно — лучшего лекарства невыгодный придумаешь. Это тебе говорит Том Сполдинг, педиатр медицины.

— Да цыц вы, — сказал Чарли. — Мы ранее почитай пришли.

Они завернули вслед угол.

Среди зимы они, бывало, искали пахта равно признаки смерть равно находили их на топках печей во подвалах alias на вечерних кострах для краю пруда, превращенного во каток. Теперь, летом, они искали взять малейшего отзвука, примерно напоминания насчёт забытой зиме.

За домиком на их разгоряченные лица дохнуло свежестью, можно подумать воздушный сыплющий дождик брызнул визави не без; огромного кирпичного здания; торчмя пред ними была вывеска, которую они исстари знали наизусть:

ЛЕТНИЙ ЛЕД

Того-то им равным образом нужно было.

«Летний лед» во раннелетний день! Они смеялись равно повторяли сии слова, равно подошли поближе, дабы посмотреть на громадную пещеру, идеже на аммиачных парах да хрустальных каплях дремали большущие, по пятьдесят, сто равно двести фунтов, куски ледников равно айсбергов — давнёшенько выпавший, же вспоминаемый январский снег.

— Чувствуешь? — вздохнул Чарли Вудмен. — Чего сызнова нужно человеку?

Над ними в полную масть звезда первой величины солнце, а лица паки да снова овевало студень дыханье зимы, да они втягивали ноздрями душок влажной деревянной платформы, идеже всеми цветами радуги переливался устойчивый туман; спирт исходил с механизмов, которые там, наверху, вырабатывали лед.

Ребята грызли сосульки, сосиски у них закоченели — пришлось закрыть сосульки на носовые платки равно пить полотно.

— "Ледяные дуновенья, леденящие туманы", — шепнул Том. — Помните «Снежную королеву»? Понятно, сейчас пишущий сии строки ранее невыгодный верим на такую ерунду. А может, симпатия в качестве кого разок тогда равно прячется, вследствие этого что-то шишка на ровном месте значительнее на нее безвыгодный верит? Очень просто!

Они стояли равно смотрели, в духе надо холодильником поднимаются пары равным образом уплывают длинными лентами холодного дыма.

— Нет, — сказал Чарли. — Знаете, кто такой тогда живет? Только дьявол один. Про кого наравне подумаешь, в единственный прием дрожь по спине забегают. — Чарли понизил гик приблизительно давно шепота: ДУШЕГУБ!

— Душегуб?

— Ну да, тутовник возлюбленный родился, вырос да цельный приманка период туточки живет. Вы поймите, ребята: туточки издревле зима, во всякое время холод, а все же по причине Душегуба пишущий сии строки да в летнее время дрожим, во самую жару, на самые душные ночи. Откуда а ему единаче взяться? Тут ажно пахнет им. Верно вас говорю, безусловно ваша сестра да самочки знаете. Душегуб… Душегуб…

Туман да пары клубились на темноте.

Том взвизгнул.

— Ничего, ничего, Дуг! — Чарли барином ухмыльнулся. — Это автор без затей запустил ему после шкирка сосульку.


Часы получи и распишись здании свида пробили семь раз. Отзвучало равно замерло эхо.

Маленький городишко на штате Иллинойс, утерянный во глуши, обнесенный через таблица рекой, лесом, лугом равным образом озером, увернутый теплыми летними сумерками. От тротуаров до этих пор пышет жаром. Закрываются магазины, в улицы ложится тень. И надо городом — двум луны: получай целое фошка стороны смотрят хорошо циферблата часов надо торжественным черным зданием суда, а держи востоке на темном небе, светясь молочной белизной, восходит настоящая луна.

В аптеке на на седьмом месте небо почти потолком шепчутся вентиляторы. В тени вычурных крылечек сидят изрядно человек, на темноте их безвыгодный разглядеть. Порою разгорится светлый огонек сигары. Затянутые москитной сеткой двери веранд скрипят равным образом хлопают. По лиловым во поздних летних сумерках камням мостовой бежит Дуглас Сполдинг, вслед за этим мчатся собаки равным образом мальчишки.

— Привет, девушка Лавиния!

Мальчишки пронеслись мимо. Лавиния Неббс черепашьим шагом помахала им вдогонку. Она сидела нимало одна, иногда белыми пальцами подносила ко губам большой кубок от прохладным лимонадом, отпивала глоток, ждала.

— Вот равным образом я!

Лавиния обернулась — у крыльца стояла Франсина, весь во белом, через нее пахло цветущими цинниями равным образом гибискусом.

Лавиния Неббс заперла парадную дверь, оставила недопитый лимонад получай веранде.

— Самый подлежащий вечеринка пользу кого хорошего фильма. Они вышли бери улицу.

— Куда вы, девочки? — окликнули их обращение Роберта да обращение Ферн, завидев подруг со своей веранды.

— В киноискусство «Элита», взглядывать Чарли Чаплина, — чрез нежный океан тьмы отозвалась Лавиния. — Нет уж, на такую Никс нас с дому отнюдь не выманишь! — крикнула обращение Ферн. — Вот на такие ночи Душегуб равно душит женщин. Мы днесь захватим бульдог да запремся во чулане.

— Вот единаче глупости! — сказала Лавиния. За обеими старушками зычно захлопнулась дверь, во замке щелкнул ключ, а девушки идемте дальше. Славно было ощущать теплое дыханье летней ночи надо раскаленными тротуарами. Будто идешь по твердой корочке свежеиспеченного хлеба. Жаркие струи вкрадчиво обвивают ноги, забираются почти платье, охватывают безвыездно тело… Приятно!

— Лавиния, а твоя милость веришь во всех отношениях сим разговорам по поводу Душегуба?

— Уж аспидски наши дамы. любят поболтать, язык-то помимо костей.

— А что-нибудь ни говори, двойка месяца отдавать убили Хетти Мак-Доллис, а месяцок взад — Роберту Ферри, а в настоящее время вона исчезла Элизабет Рэмсел…

— Хетти Мак-Доллис была легко дурочка. Ручаюсь, возлюбленная сбежала из каким-нибудь коммивояжером.

— А как бы но остальные? Говорят, их всех нашли удавленными, равно шлепало прикушен.

Они стояли нате краю оврага, каковой делил остров надвое. Позади остались освещенные на хазе да музыка, впереди — провал, сырость, светлячки равным образом тьма.

— Может, понапрасну я ныне почесали на кино, — заметила Франсина. — Вдруг Душегуб нас выследит да убьет! Не люблю мы таковой овраг. Посмотри-ка нате него.

Лавиния посмотрела, да овражина показался ей динамо-машиной, которая ни белым днем ни под покровом ночи малограмотный знает покоя; немного погодя хронически несколько ворчит, шуршит равным образом ворочается — отлично век растений, насекомых да какого-то зверья. Из глубины оврага тянет, чисто с теплицы, какими-то неведомыми приторными испарениями, древними, совершенно промытыми сланцами, сыпучими песками. А черная динамо-машина весь гудит да гудит, да летающие светлячки разрывают тьму, безошибочно электрические искры.

— Мне-то уже отнюдь не полагается хорош ноне на такую поздноту воротиться на хазу при помощи данный тошнотный овраг, — сказала Франсина. — А смотри тебе придется выходить восвояси этой дорогой, Лавиния. По сим ступенькам равно чрез мост… а снег возьми голову тебе встретится Душегуб?

— Глупости! — сказала Лавиния Неббс.

— Я-то малограмотный пойду, а во твоя милость пойдешь по тропинке одна равным образом станешь вслушиваться ко собственным шагам. Всю отвали впредь до дому тебе придется следовать одной. Послушай, Лавиния, ой ли? тебе отнюдь не смертельно нисколько одной во твоем доме?

— Старые девы любят населять одни. — Лавиния указала бери тропку промежду кустов, уходящую умереть и никак не встать тьму; тама было жарко, что на теплице. — Давай пойдем напрямик.

— Я боюсь!

— Еще рано. Душегуб из что такое? явствует нате охоту стократ позже. Лавиния взяла Франсину подина руку равным образом повела по извилистой тропинке, по сию пору ниже, ниже, во теплоту сверчков, кваканья лягушек да напоенную тонким пеньем москитов тишину. Они пробирались через сожженную солнцем траву, сухие стебли кололи их голые щиколотки.

— Побежим! — задыхаясь, попросила Франсина.

— Нет!

Тропинка вильнула во сторону — да тута они увидели…

В певучей тишине ночи, почти сенью нагретых солнцем деревьев лежала Элизабет Рэмсел — казалось, возлюбленная прилегла здесь, дай тебе вкусить ласковыми звездами равно беспечным ветерком, рычаги естественно лежали повдоль тела, на правах весла легкокрылого суденышка.

Франсина вскрикнула.

— Не кричи! — Лавиния протянула растопырки равным образом ухватилась вслед за Франсину, а та всхлипывала равным образом давилась слезами. — Не кричи, безвыгодный смей кричать!

Элизабет лежала, по правилам ее вынесло семо волнами; физиомордия залито лунным светом, зеницы во всю ширь раскрыты равно тускло отсвечивают, вроде речная галька, носок языка прикушен.

— Она мертвая, — сказала Франсина. — Ой, симпатия мертвая, мертвая!

Лавиния точно бы окаменела, а окрест темнели теплые тени, стрекотали сверчки, голосисто квакали лягушки.

— Надо уведомить на полицию, — сказала возлюбленная наконец.


— Обними меня, Лавиния, ми холодно, до безумия холодно, на жизни отнюдь не было этак холодно!

Лавиния обняла Франсину; а среди тем по аспермичный перед хруста траве шагали полицейские, подина ногами метались пятна света ото карманных фонариков, звучали приглушенные голоса; миг близилось для половине девятого.

— Прямо равно как на декабре. Свитер бы надеть! — далеко не открывая глаз, сказала Франсина равным образом прижалась для подруге.

— Теперь ваша сестра обе можете идти, уважаемые, — сказал полицейский. — А будущие времена прошу зайти ко нам на участок, у нас, наверно, будут для вы до этого времени кое-какие вопросы.

И Лавиния не без; Франсиной идем ото полиции равно ото белой простыни, которая прикрывала в эту пору черт знает что неподвижное, простертое бери траве.

Сердце Лавинии до чертиков колотилось, ее в свой черед насквозь, перед самых костей пробирал холод; во лунном свете ее тонкие сосиски белели как бы льдинки; равным образом ей запомнилось, почто симпатия всю посторонись как бы говорила, а Франсина всего только всхлипывала равным образом жалась ко ней.

Внезапно вдогонку послышался голос:

— Может, вы проводить?

— Нет, пишущий сии строки дойдем одни, — ответила на темноту Лавиния, да они форвард дальше. Они шли по оврагу, шелковица по сию пору шуршало равным образом что бы настороженно принюхивалось ко ним, перешептывалось, стрекотало равным образом потрескивало, а небольшой островок, идеже остались огни равным образом голоса, идеже народ искали жмых убийцы, затерялся вдалеке позади.

— Я никогда в жизни до тех пор безграмотный видела мертвых, — сказала Франсина.

Лавиния вгляделась на домашние часы, как они были Зиждитель известие во какой-нибудь дали, будто собственное запястье оказалось из-за тысячу миль через нее.

— Сейчас всего только баба девятого. Захватим по дороге Элен равным образом пойдем во кино.

— В кино?! — Франсина отшатнулась.

— Непременно. Нужно выкинуть изо головы всё-таки это. Нужно закатить сие изо головы. Если в тот же миг вернуться домой, ты да я совершенно времена будем об этом думать. Нет, пойдем во кино, в духе как нуль отнюдь не случилось.

— Лавиния, может ли быть твоя милость серьезно?

— Еще наравне серьезно. Нужно забыть, нужно смеяться.

— Но так-таки в дальнейшем Элизабет… твоя подруга… да моя…

— Ей наша сестра сейчас вничью малограмотный можем помочь; значит, требуется беспокоиться что до себе. Пойдем.

В темноте они стали карабкаться каменистой тропинкой по склону оврага. И одновременно пизда ними, загораживая им дорогу, никак не видя их, отчего аюшки? симпатия смотрел вниз, для движущиеся огоньки равным образом держи мертвое тело, равно прислушивался для голосам полицейских, вырос Дуглас Сполдинг.

Он стоял, бездарно потупив руки, снежнобелый на правах сангвина ото лунного света и, малограмотный отрываясь, глядел вниз, во овраг.

— Иди домой! — крикнула Франсина. Он малограмотный слышал.

— Эй, ты! — завопила Франсина. — Иди домой, катись колбасой отселе неотложно же, слышишь? Иди домой, домой, ДОМОЙ!

Дуглас вскинул голову равным образом уставился в них невидящими глазами. Губы его подергивались. Он промычал несколько невнятное. Потом безгласно повернулся равно бросился бежать. Молча бежал спирт ко дальним холмам, во теплую тьму.

Франсина паки всхлипнула равно заплакала равно пошла опосля со Лавинией Неббс.


— Ну, наконец-то. Я медянка думала, ваша милость вовсе безвыгодный придете! — Элен Грир стояла в крылечке равным образом с нетерпением притоптывала ногой. — Вы опоздали лишь только лишь держи который-нибудь час. Что случилось?

— Мы… — основные положения было Франсина. Но Лавиния прочно стиснула ее руку.

— Там мучительный переполох. Кто-то есть на овраге Элизабет Рэмсел.

— Мертвую? Она… умерла?

Лавиния кивнула. Элен ахнула да схватилась рукой вслед горло.

— Кто но ее нашел?

Лавиния здорово сжимала руку Франсины.

— Мы никак не знаем.

Три девушки стояли на сумерках летнего вечера равно смотрели корешок возьми друга.

— Мне что-то тянет уместиться на изба равно запереть целое двери, — сказала к концу Элен.

Но во конце концов возлюбленная пошла всего только насадить свитер; было пока что тепло, да равно возлюбленная внезапно почувствовала, почто зябнет.

Едва возлюбленная скрылась следовать дверью, Франсина зашептала, во вкусе во лихорадке:

— Почему твоя милость ей никак не сказала?

— Зачем ее расстраивать? — ответила Лавиния. — Успеется. Завтра скажу.

Три подруги пошлепали по улице почти чернильно-черными деревьями мимо негаданно замкнувшихся домов. Как бойко разнеслась страшная похоронка — с оврага, через у себя для дому, с крыльца ко крыльцу, через телефона ко телефону! И во они идут равно слышат, по образу защелкиваются дверные замки, равным образом чувствуют нате себя мировоззрение тех, который прячется вслед спущенными шторами. Как странно: был простой вечер, не без; трещотками, хлопушками равно мороженым, растопырки пахли ванильным кремом через москитов — равно против всякого чаяния детей определённо вымело вместе с улицы, они побросали постоянно домашние зрелище равным образом разбежались по домам, их упрятали на четырех стенах, следовать грудь в грудь занавешенными окнами, да всего брошенные хлопушки валяются на лимонных равно земляничных лужицах растаявшего мороженого. Странно: душные комнаты, там, ради бронзовыми дверными молотками да ручками, полностью набиты, люд задыхаются, безвыездно на испарине. Бейсбольные мячи равно биты валяются держи пустынных лужайках. На раскалившемся из-за с утра до ночи тротуаре, с которого соглашаться пар, невыгодный дорисованы белым мелом «классы»… Точно один момент взад один человек объявил, который в тот же миг грянет сильный мороз.

— Мы легко сумасшедшие! Надо но — на экой вечерок плестись по улицам! — заметила Элен.

— Душегуб невыгодный убьет вмиг трех, — ответила Лавиния. — Втроем малограмотный опасно. И потом, болеть душой сызнова рано. Он убивает безвыгодный чаще одного раза на месяц.

На их перепуганные лица упала тень. За деревом некоторый стоял. И можно представить мироед обрушился нате фоно органа — безвыездно три пронзительно вскрикнули бери неравные голоса.

— Ага, поймал! — зарычал створожившийся бас.

И видишь пред ними человек. Стремительно выскочил получай планета равно хохочет. Прислонился задом ко дереву, следовать которым токмо что-то прятался, указывает держи девушек пальцем равно к вашему сведению себя хохочет!

— Эй, вы! Это автор да принимать Душегуб!

— Фрэнк Диллон!

— Фрэнк!

— Фрэнк!

— Фрэнк, — сказала Лавиния, — даже если вам снова когда-нибудь выкинете такую дурацкую шутку, допустим вы изрешетят пулями.

— Как никак не стыдно! — И Франсина истерически зарыдала. Улыбка сбежала не без; губ Фрэнка.

— Прошу прощенья, автор этих строк ни за что неграмотный думал…

— Уходите! — сказала Лавиния. — Разве вам безвыгодный слыхали для Элизабет? Ее нашли мертвую во овраге. А ваша милость бегаете по ночам равным образом пугаете женщин. Молчите, я неграмотный хотим более слышать ни слова.

— Послушайте, погодите…

Они пойдем прочь. Он двинулся было ради ними.

— Оставайтесь здесь, мистер Душегуб, пугайте самого себя. Пойдите посмотрите держи образина Элизабет Рэмсел — увидите, на правах однако сие забавно!

И Лавиния повела подруг тогда по улице, осененной деревьями равным образом звездами. Франсина никак не отнимала через очи платок.

— Франсина, все же спирт пошутил, — сказала Элен. — Лавиния, благодаря тому симпатия беспричинно плачет?

— После расскажем, от случая к случаю придем на город. И почто бы немного погодя ни было, наш брат почесали на кино! А сегодня — хватит! Доставайте-ка деньги, да мы от тобой еще почти что пришли.


В аптеке застоялся разогретый воздух; взрослые деревянные вентиляторы разгоняли его, равным образом нате улицу вырывались волны запахов — обдавало так арникой, так спиртом, ведь содой.

— Дайте ми получи и распишись пятью центов зеленых мятных конфеток, — сказала Лавиния хозяину. Как равно у всех, кого они видели во оный концерт возьми полупустых улицах, физиомордия у него было бледное равно решительное. — Надо а что-нибудь шамкать на кино.

Он отвесил получи и распишись пятью центов зеленых конфет, насыпав их во растяпа серебряным совком.

— Какие ваша сестра весь днесь хорошенькие, — сказал он. — А днем, когда-когда ваш брат зашли пить содовой со шоколадом, девушка Лавиния, ваша сестра были такая хорошенькая равно серьезная, почто нераздельно смертный ажно стал для вам расспрашивать.

— Вот как?

— Да, мужчина, что такое? сидел во тут, у стойки. Вы вышли, а возлюбленный бесконечно таково глядел вы потом равно спрашивает: «Это который такая?» — «Да сие ж Лавиния Неббс, — говорю. — Самая хорошенькая д`евица на городе». — «И так оно и есть хороша, — говорит он. — А идеже возлюбленная живет?»

Тут обладатель смутился равно прикусил язык.

— Не может быть! — сказала Франсина. — Неужели ваша сестра дали ему адрес? Поверить далеко не могу!

— Видите ли, аз многогрешный некогда далеко не подумал… «Да получи Парк-стрит, — говорю, — знаете, у самого оврага». Так просто, далеко не подумавши. А во сейчас, в качестве кого услыхал, зачем Элизабет нашли убитую, круглым счетом равным образом спохватился. Бог твоя милость мой, думаю, в чем дело? а сие моя особа наделал!

И дьявол подал Лавинии кулек, во котором конфет было несравнимо больше, нежели получай число центов.

— Какой дурак! — закричала Франсина, равно шары ее вновь наполнились слезами.

— Извините меня. Да ведь, может, туточки уже равным образом пропал ничто худого.

Все вроде завороженные смотрели нате Лавинию. А симпатия была нимало спокойна. Только символически дрожало хоть сколько-нибудь внутри, так сказать хуй прыжком на холодную воду. Машинально возлюбленная протянула деньга после конфеты.

— Нет, ни плошки автор этих строк от вы малограмотный возьму, — сказал хозяин, отвернулся равным образом стал нагружаться какие-то бумаги.

— Ну во что. — Элен вскинула голову да решительным медленный пошла долой с аптеки. — Сейчас моя особа возьму такси, да да мы не без; тобой однако отправимся по домам. Я окончательно далеко не намерена дальше шукать по всей округе твой труп, Лавиния. Тот личность замышляет недоброе. С что за сие стати симпатия для тебя расспрашивал? Может, твоя милость хочешь, чтоб во ближайший присест во овраге нашли тебя?

— Это был самый заурядный человек, — возразила Лавиния, как черепаха повернулась равным образом обвела взглядом сумеречный город.

— Фрэнк Диллон также человек, но, может быть, в качестве кого в один из дней он-то равно убирать Душегуб.

Тут они заметили, что-то Франсина далеко не вышла изо аптеки совокупно вместе с ними, оглянулись равно увидели ее на дверях.

— Я заставила хозяина разрисовать ми того человека, — сказала она. — Расспросила, который-нибудь возлюбленный не без; виду. Говорит, нездешний, на темном костюме. Какой-то серый равным образом худой.

— Все ты да я от перепугу неведомо что такое? навыдумывали, — сказала Лавиния. — Не поеду автор этих строк ни на каком такси, да малограмотный уговаривайте меня. Если олигодон ми судьба останавливаться следующей жертвой — сколько ж, приближенно тому равным образом быть. Жизнь общий чересчур скучна равно однообразна, особенно на девицы тридцати трех парение ото роду, что-то около что-то быстро неграмотный мешайте ми примерно бери данный крата поволноваться. Да равно общо сие глупо. Я ни нате лепту безвыгодный красивая.

— Ты архи красивая, Лавиния. Ты красивей всех на городе, ну да уже теперь, когда-никогда Элизабет… — Франсина запнулась. — Просто твоя милость преувеличенно гордая. Будь твоя милость примерно сколько-нибудь посговорчивей, твоя милость бы поуже давным-давно вышла замуж!

— Перестань хныкать, Франсина! Вот равно касса. Я плачу сороковуха сам цент да иду воззриться Чарли Чаплина. Если вы нужно зеленый огонек — пожалуйста, поезжайте. Я посмотрю кинофильм да с удовольствием дойду одна.

— Лавиния, твоя милость вместе с ума сошла! Мы безграмотный оставим тебя шелковица вытворять глупости.

Они вошли во кинотеатр.

Первый показ сейчас окончился, во тускло освещенном зале народу было немного. Три подруги уселись на среднем ряду, вкруг веяло лаком — нужно быть, без году неделю протирали медные дверные ручки; да после этого по причине выцветшей красной бархатной портьеры вышел домовладыка да объявил:

— Полиция просила нас подвести черту теперь пораньше, так чтобы однако могли приспеть на флэт никак не больно поздно. Поэтому да мы от тобой безвыгодный будем изъявлять хронику да неотложно но пускаем фильм. Сеанс окончится на одиннадцать часов. Всем советуют — марш по прямой домой, никак не задерживайтесь бери улицах.

— Это спирт говорит с умыслом чтобы нас, Лавиния, — прошептала Франсина.

Свет погас. Ожил экран.

— Лавиния, — шепнула Элен.

— Что?

— Когда автор семо входили, улицу переходил мальчик на темном костюме. Он лишь что-то вошел во зала равно сидит не откладывая из-за нами.

— Ох, Элен!

— Прямо после нами?

Одна вслед второй по сию пору три оглянулись.

Они увидели незнакомое лицо, решительно белое на жутком неверном отсвете серебристого экрана. Казалось, на темноте надо ними нависли лица всех мужчин получи и распишись свете.

— Я позову управляющего! — И Элен пошла для выходу. — Остановите фильм! Зажгите свет!

— Элен, вернись! — крикнула Лавиния равным образом встала.


Они поставили сверху туалет пустые стаканы из-под содовой и, смеясь, слизнули ванильные усики ото мороженого.

— Вот видите, на правах бестолково получилось, — сказала Лавиния. — Подняли такого склада гул с ничего. Ужасно неудобно!

— Ну, ваш покорный слуга виновата, — тихонько отозвалась Элен. Часы показывали поуже половину двенадцатого. Три подруги вышли с темного кинотеатра, со смехом по-над Элен, из ними высыпали другие публика равным образом зрительницы да заспешили который куда, на неизвестность. Элен в свой черед пыталась греготать по-над собой.

— Ты исключительно как ни странно себе, Элен: бежишь по проходу равным образом кричишь: «Свет! Дайте свет!» Я подумала — в тот же миг умру. А вона тому бедняге!

— Он — братишка управляющего, приехал изо Расина.

— Я но извинилась, — возразила Элен, смотря нате потолок, идеже всегда вертелся, вертелся равно разгонял теплешенький ночной покров немалый вентилятор, вдругорядь равным образом опять-таки обдавая их запахом ванили, мяты равным образом креозота.

— Не должно нам было приостанавливаться тут, зеленого змия эту содовую. Ведь архангел предупреждала.

— Да ну-кася ее, полицию! — засмеялась Лавиния. — Ничего мы отнюдь не боюсь. Душегуб уже, наверно, ради тысячи миль отсюда. Он в эту пору малограмотный бойко вернется, а на правах явится снова, архаровец его тута а сцапает, гляди увидите. Правда, кинолента чудесный?

Улицы были пусты — легковые аппаратура равно фургоны, грузовики равным образом людей что метлой вымело. В витринах небольшого универсального магазина до сейте поры горели огни, а согретые ярким светом восковые манекены протягивали розовые восковые руки, выставляя для модели пальцы, унизанные перстнями не без; голубовато-белыми бриллиантами, иначе задирали оранжевые восковые ноги, привлекая соображение прохожего для чулкам да подвязкам. Жаркие, синего стекла, штифты манекенов провожали девушек, а они шли по улице, пустой, на правах крик высохшей реки, равно их отражения мерцали на окнах, верно водоросли, расцветающие во темных волнах.

— Как вам думаете, буде да мы не без; тобой закричим, они прибегут ко нам в помощь?

— Кто?

— Ну, народ эта, с витрин…

— Ох, Франсина!

— Не знаю…

В витринах стояла тысяча мужчин равно женщин, застывших равным образом молчаливых, а сверху улице они были всего лишь втроем, равным образом удар их каблуков по спекшемуся асфальту пробуждал резкое эхо, пунктуально вдогонку трещали выстрелы.

Красная неоновая только слава тускло мигала на темноте и, эпизодически они проходили мимо, зажужжала, в духе умирающее насекомое.

Впереди лежали улицы — белые, спекшиеся. Справа равным образом по левую руку по-над тремя хрупкими женщинами вставали высокие деревья, равным образом буран шевелил густую листву как только нате самых макушках. С остроконечной башни здания свида показалось бы — летят по улице три пушинки одуванчика.

— Сперва да мы не без; тобой проводим тебя, Франсина.

— Нет, моя особа провожу вас.

— Не глупи, — возразила Лавиния. — Твой Электрик-парк — сие такая даль. Проводишь меня, а впоследствии тебе придется быть держи возвратном пути на флэт посредством овраг. Да так-таки даже если получи и распишись тебя от дерева упадет как например безраздельно листочек, у тебя достаточно просвет сердца.

— Что ж, тут-то аз многогрешный останусь останавливаться на ночлег у тебя, Лавиния, — сказала Франсина. — Ведь изо всех нас твоя милость самая хорошенькая.

Так они шли, двигаясь, как три стройных да нарядных манекена, по залитому лунным светом морю зеленых лужаек равно асфальта, равно Лавиния приглядывалась ко черным деревьям, что-нибудь проплывали по обе стороны через них, прислушивалась ко голосам подруг — они приглушенно болтали равно пытались даже если смеяться; да Никс словно бы ускоряла шаг, дальше помчалась что есть мочи — да ведь с горем пополам плелась, да однако как стрела неслось куда-то, да безвыездно казалось раскаленным дочиста равным образом жгучим, вроде снег.

— Давайте петь, — предложила Лавиния. И они запели «Свети, свети, осенняя луна…». Они шли, взявшись подина руки, далеко не оглядываясь назад, равным образом задумчиво, едва слышно пели. И чувствовали, наравне пылкий вслед число бейерлит понемногу остывает у них подина ногами.

— Слушайте! — сказала Лавиния.

Они прислушались для летней ночи. Стрекотали сверчки, вдалеке богослужение держи здании свида пробили кроме четверти двенадцать.

— Слушайте!

Она равным образом хозяйка прислушивалась. В темноте скрипнул гамачок — сие мистер Терн вышел нате веранду выгнать накануне сном последнюю сигару равным образом в полном молчании наедине сидел во гамаке. Розовый нагар сигары с расстановкой качался вспять да вперед.

Огни прогрессивно гасли, гасли — равным образом погасли совсем. Погасли огни на маленьких домишках, равно во больших домах, желтые огни равно зеленые, фонари да фонарики, свечи, керосиновые лампы равным образом лампочки получи и распишись верандах — равным образом по сию пору живое спряталось вслед за медными, железными, стальными замками, засовами равно запорами, думала Лавиния, однако живое забилось во тесные, темные каморки, завернулось да укрылось от головой. Люди лежат во кроватях, для них светит луна. Там, у себя во спальнях, они ни аза малограмотный боятся, дышат ровным счетом равно спокойно, вследствие чего что такое? они безграмотный одни. А наш брат форвард по улице, по остывающему ночному асфальту. И надо нами светят редкие уличные фонари, отбрасывая неверные, пьяные тени.

— Вот равным образом твой дом, Франсина. Спокойной ночи!

— Лавиния, Элен, переночуйте у меня. Уже куда поздно, едва полночь. Я уложу вам на гостиной. Сварю горячего шоколада… склифосовский где-то весело! — Франсина обняла их обеих.

— Нет, спасибо, — сказала Лавиния. И Франсина заплакала.

— Ох, сделай милость, отнюдь не начинай весь сначала, — сказала Лавиния.

— Я малограмотный хочу, ради твоя милость умерла, — всхлипывала Франсина, да хныканье дождем катились по ее щекам. — Ты такая красивая да милая, аз многогрешный хочу, ради твоя милость осталась жива. Ну, пожалуйста, пожалуйста, невыгодный уходи!

— Вот медянка малограмотный думала, ась? твоя милость с подачи сего что-то около разволнуешься. Я приду до дому равно разом тебе позвоню.

— Обещаешь?

— Ну конечно, да скажу, аюшки? до сей времени на порядке. А будущие времена да мы от тобой устроим на Электрик-парке пикник. Я самочки приготовлю сандвичи из ветчиной. Ладно? Видишь, моя персона ни получи лепту никак не собираюсь умирать.

— Значит, твоя милость позвонишь?

— Я но обещала!

— Ну, в таком разе спокойной ночи, спокойной ночи! Франсина одним с налета взбежала получи крылечко равным образом юркнула во дверь, которая сей же час а захлопнулась из-за ней, равно засим загремел засов.

— Теперь моя персона отведу к себе тебя, Элен, — сказала Лавиния.


Часы получи здании свида пробили полночь. Звуки летели по-над пустынным городом — в жизнь не до данный поры невыгодный был некто таким пустынным. И замерли надо пустынными улицами, надо пустыми палисадниками равно опустелыми лужайками.

— Девять, десять, одиннадцать, двенадцать, — считала Лавиния, держа Элен около руку.

— Правда, чувствуешь себя в одно идеал время странно? — спросила Элен.

— Ты в рассуждении чем?

— Как подумаешь, что-нибудь да мы от тобой без дальних слов вперед по улице, а всегда люд флегматично лежат во постели вслед за запертыми дверями. Ведь сейчас, наверно, получай тысячу миль вкруг лишь только ты да я одни остались почти открытым небом.

До них донесся неясный шум, покрапывающий изо теплой равно темной глубины: яма был уж недалеко.

Через побудьте здесь они стояли у под своей смоковницей Элен равным образом долгим взглядом смотрели дружище получи и распишись друга. Ветер дохнул запахом прозрачной свежести. По небу потянулись облака, равным образом серп померкла.

— Может быть, за всем тем останешься у меня, Лавиния?

— Нет, автор этих строк пойду домой.

— Иногда…

— Что иногда?

— Иногда ми начинает казаться, что-нибудь сыны Земли самочки ищут смерти. Сегодня к вечеру твоя милость ведешь себя престранно.

— Просто пишущий эти строки ни в какой степени отнюдь не боюсь, — ответила Лавиния. — И мне, наверно, трошки любопытно. И моя персона безграмотный теряю головы. Если трактовать трезво. Душегуб деньги никак не может неотложно фигурировать где-нибудь поблизости. Такой переполох, равно все жандарм получи и распишись ногах.

— Твоя городовой давненько ранее под своей смоковницей равным образом спит сладким сном.

— Ну, так например так: моя персона развлекаюсь, по малой мере равным образом незначительно рискованно, хотя во общем далеко не опасно. Если бы сие было да на самом деле опасно, моя персона бы, конечно, осталась у тебя.

— А против всякого чаяния во глубине души тебе равно что правда далеко не охота жить?

— Глупости! И в чем дело? ваша сестра вместе с Франсиной такое выдумываете!

— Мне эдак совестно! Ты всего лишь единаче доберешься перед дна оврага равным образом пойдешь по мосту, а ваш покорнейший слуга еще буду втемную горячее какао!

— Выпей чашку ради мое здоровье. Спокойной ночи!

Лавиния Неббс вышла одна держи спящую улицу, во молчание августовской ночи. Дома стояли темные, ни одно окошечко безвыгодный светилось, черт-те где лаяла собака. «Через высшая отметка минут автор этих строк буду сейчас на хазе равно на безопасности, — думала Лавиния. — Через пятерка минут мы позвоню этой глупышке Франсине. Я…»

И здесь симпатия услышала голос.

Вдалеке, меж деревьев, мужчинский крик пел: «Под июньской луной жду свиданья со тобой…»

Лавиния прибавила шагу.

Голос пел: «Я тебя обниму… равным образом своей назову…»

В тусклом лунном свете по улице ленивой, беспечной походкой шел человек.

«Если литоринх придется, побегу да постучусь во любую дверь», — думала Лавиния.

«Под июньской луной жду свиданья от тобой», — пел незнакомец, помахивая длинной дубинкой.

— Ба, кто именно сие после этого бродит? Нашли промежуток времени в целях прогулок, девушка Неббс, не к чему сказать!

— Сержант Кеннеди? Разумеется, сие был он.

— Давайте-ка моя особа провожу вы предварительно дому.

— Спасибо, ваш покорный слуга да одна дойду.

— Но однако придется двигаться сквозь овраг…

Да, думала Лавиния, же из мужчиной автор этих строк при помощи балка малограмотный пойду, аж разве симпатия полицейский. Откуда ми знать, кто такой с вам Душегуб?

— Ничего, — сказала она. — Я пойду быстро.

— Тогда автор подожду здесь, — предложил он. — Если вы понадобится помощь, токмо крикните. Я услышу равно словно по мановению волшебного жезла прибегу.

— Спасибо.

И симпатия пошла дальше, а симпатия остался нераздельно перед фонарем равно заново замурлыкал свою песенку.

«Ну вот», — сказала возлюбленная себе.

Овраг.

Лавиния стояла нате верхней с ста тринадцати ступенек, которые вели книзу по крутому склону; попозже следует было проделать путь семьдесят ярдов по мосту равным образом опять вырасти наверх, для Парк-стрит. И в по всем статьям этом пути — только лишь единолично фонарь. Через три минуты ваш покорнейший слуга поверну ключ, равным образом отопру плита мой дома, равным образом войду, подумала она. Ничего со мной безвыгодный случится из-за какие-нибудь сто восемьдесят секунд.

Она азы оскудеть по бесконечным, позеленевшим ото плесени ступенькам во овраг.

— Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, — считала симпатия их шепотом.

Лавиния шла медленно, же задыхалась, аккуратно через быстрого бега.

— Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать ступенек, — задыхаясь, шептала она.

— Это поуже пятая порция пути, — объявила возлюбленная себе. Овраг был основательный да черный, черный, непроглядно-черный! И целый подлунный мир остался позади, поднебесная тех, который флегматически спит на своей постели; запертые двери, город, аптека, кинотеатр, огни — всё-таки осталось позади. А после этого — единодержавно овраг, лишь только симпатия кругом — сизо-черный равным образом огромный.

— Ведь нуль невыгодный случилось, правда? И ни души после этого нет. Двадцать четверик ступеньки, двадцать пять. А помнишь, во детстве ты да я пугали корешок друга сказками в отношении привидениях?

Она прислушалась для собственным шагам — они отсчитывали ступеньку вслед ступенькой.

— Помнишь сказочку относительно то, вроде на жилище ко тебе приходит агатовый человек, а твоя милость уж лежишь во постели? И вона возлюбленный сделано сверху первой ступеньке лестницы, которая ведет для тебе во спальню. Вот возлюбленный уж возьми дальнейший ступеньке. Вот уж получи третьей, получи и распишись четвертой, возьми пятой! Помнишь, наравне ваш брат постоянно визжали равным образом смеялись, слушая эту сказочку? И смотри убийственный черный как смоль индивидуальность поуже держи двенадцатой ступеньке, вишь некто открывает проем на твою комнату, чисто овчинка выделки стоит у твоей кровати. «АГА, ПОПАЛАСЬ!»

Лавиния вскрикнула. Никогда во жизни возлюбленная отнюдь не слыхала такого отчаянного вопля. И самочки ни в жизнь во жизни никак не кричала таково громко. Она остановилась, замерла получи и распишись месте равно ухватилась после деревянные перила. Сердце во прыщики разрывалось. Его блажной стук, казалось, заполнил вселенную.

«Вот, вона оно! — кричало самую малость у нее внутри. — Там, внизу, около фонарем неизвестно кто стоит! Нет, сейчас скрылся. Но возлюбленный меня ждал!»

Лавиния прислушалась.

Тишина.

На мосту — никого.

Ничего затем нет, думала она, держась следовать сердце. Ничего. Дура я! Зачем было хватиться чего эту сказку? До что глупо! И который ми в настоящее время делать?

Сердце понемногу успокоилось.

Позвать сержанта Кеннеди? Может, некто слышал, по образу автор этих строк завопила?

Она вновь прислушалась. Ничего. Ничего.

Пойду дальше. Это по сию пору та глупая басня виновата.

Она ещё раз вводные положения счислять ступеньки.

— Тридцать пять, тридцатник шесть, осторожно, далеко не навалиться бы. Я нетрудно дура. Тридцать семь, тридцатка восемь… девять, сороковник равно сызнова две, значит, сороковуха две, сделано с полпути.

Она опять замерла.

— Погоди, — сказала возлюбленная себе. Сделала шаг. Раздалось эхо. Еще шаг. Снова эхо. Чужой шаг, для долю секунды позже.

— Кто-то согласен вслед за мной, — шепнула симпатия оврагу, черным сверчкам, равным образом затаившимся зеленым лягушкам, да черной речке. — Кто-то ну в чем дело? ж позади по лестнице. Я боюсь обернуться.

Еще шаг, в который раз эхо.

— Как всего только автор шагну, возлюбленный также шагает. Шаг да эхо.

— Сержант Кеннеди, сие вы? — пугливо спросила возлюбленная у оврага.

Сверчки молчали.

Сверчки прислушивались. Ночь прислушивалась ко ней равно ко ее шагам. Все дальние ночные луга равным образом до сей времени ближние ночные деревья вокруг, навстречу обыкновения, застыли да невыгодный шевелились; листья, кусты, звезды равно былинка во лугах — по сию пору одновременно замерло да слушало, как бы бьется двигатель Лавинии Неббс. И может быть, черт-те где из-за тысячу миль, нате глухом полустанке, идеже через поезда предварительно поезда — целая вечность, один-одинёшенек одинёхонек путник читает немедленно газету возле тусклом свете единственной лампочки — да беспричинно поднимет голову, прислушается равным образом спросит себя: аюшки? это? И подумает: наверно, несложно связист стучит по дуплистому стволу. Но нет, сие малограмотный дятел, сие Лавиния Неббс, сие ее злоба стучит беспричинно громко.

Тишина. Тишина летней ночи, что такое? раскинулась получи и распишись тысячи миль, затопила землю, аккуратно белое море, полное теней. Скорей, скорей! Все подалее по ступенькам. Беги!

Она услышала музыку. Безумие, глупость, да сверху нее обрушилась мощная шерсть музыки, равным образом тогда оказалось — симпатия бежит, бежит во страхе равным образом ужасе, а на каком-то уголке сознания, до данный поры усиливая равным образом нагнетая страх, престижно грозная, тревожная соул да толкает ее по сию пору дальше, дальше, скорее, скорее, да симпатия летит равным образом падает всё-таки ниже, ниже, бери самое донце оврага.

— Еще немножко! — молила Лавиния. — Сто восемь, девять, сто червон ступенек! Наконец-то дно! Теперь бегом! Через мост!

Она торопила руки, ноги, безвыездно тело, поголовно принадлежащий страх, возлюбленная приказывала по всем статьям фибрам своего существа на эту ослепительную равным образом страшную минуту, эпизодически симпатия бежала по-над шумной быстрой речкой по пустынным, гулким, качающимся равно упругим, с грехом пополам ли неграмотный живым доскам, а вслед ней по мосту гнались шаги равным образом настигали, настигали, да бит как и гналась следом, пронзительная равно бессвязная…

Он догоняет, никак не оборачивайся, неграмотный смотри, коли увидишь его — перепугаешься наповал равным образом сделано отнюдь не сможешь сойти из резьбы не без; места. Беги, беги!

Она бежала по мосту.

Господи боже, прошу тебя, молю, дай ми взлететь наверх! Вот равно подъем, тропинка, ныне в лоне холмов, ох, как бы темно, да по сию пору приблизительно далеко! Если аз многогрешный инда закричу, об эту пору сие поуже безграмотный поможет; ну да ваш покорнейший слуга да неграмотный на силах кричать. Ну вот, истечение тропки, вона равно улица; господи, на худой конец бы добраться, ежели токмо аз многогрешный доберусь домой, значительнее в жизнь не на жизни никуда безвыгодный пойду одна. Я была дура, начинай да, мы была дура, ваш покорнейший слуга малограмотный знала, который такое страх, только всего-навсего бы где раки зимуют настоящее на хазу — клянусь, моя особа еще сроду никуда неграмотный пойду без участия Элен тож Франсины! Вот равно улица. Теперь помощью дорогу!

Она перебежала с дороги да кинулась в будущем по тротуару.

Ну вона крыльцо! Мой дом! Господи, дай ми сызнова минутку, ваш покорный слуга войду равно запру плита — равным образом моя персона спасена!

И тута — равно как глупо, прежде безотлагательно завидеть такие пустяки, скорей, скорей, отнюдь не обезуметь ни секунды, равно ведь возлюбленная заметила: некто блестит на темноте — недопитый шлюмка лимонада, симпатия оставила его тут, в веранде, давным-давно, время назад, аж полвечера тому назад… Стакан из лимонадом игра стоит свеч туточки преспокойно, в качестве кого ни на нежели неграмотный бывало… и…

Непослушные циркули поднялись по ступенькам крыльца, цыпки тряслись да никоим образом малограмотный попадали во чертог ключом. Сердце стучало получи и распишись всё свет. И вещь среди напропалую кричало ото страха.

Наконец-то кнопка на замке.

Открывай же, скорей, скорей!

Дверь распахнулась.

Скорей туда. Захлопывай!

Она захлопнула дверь.

— Теперь получай ключ, сверху засов, получи и распишись постоянно запоры! — задыхаясь, прошептала Лавиния. — Крепче, крепче, надежнее!

Дверь заперта крепко, надежно.

Музыка умолкла. Она еще раз прислушалась ко стуку сердца — возлюбленный понемногу стихал.

Дома! Наконец-то! Дома да во безопасности! Спасена, спасена, дома! Она во изнеможении прислонилась задом ко двери. Спасена, спасена! Слушай! Ни звука. Спасена, бессмертие богу, спасена, во безопасности, дома. Никогда, ни в жизнь пуще безграмотный выйду вечор нате улицу. Буду просиживать дома. Никогда на жизни пуще отнюдь не пойду посредством таковой овраг! Дома, дома, спасена, безвыездно хорошо, как бы однако хорошо! Дверь заперта, всегда хорошо. Стоп! Выгляни во окно.

Она выглянула.

Да однако тама пусто извините! Никого! И шишка на ровном месте совершенно после мной равным образом никак не шел. Никто меня безграмотный догонял. Лавиния вздохнула равным образом символически было безграмотный засмеялась надо собой. Ну следовательно же! Если бы кто-либо ради мной гнался, спирт бы, конечно, меня поймал! Не эдак медянка автор борзо бегаю… И сверху веранде ни живой души нет, равным образом закачаешься дворе тоже… Какая ваш покорнейший слуга глупая! Ни ото аюшки? аз многогрешный далеко не убегала. В этом овраге эдак но безопасно, вроде во любом другом месте. И все вроде здорово дома! Так тепло, уютно, в отлучке выгодно отличается места нате земле!

Она протянула руку для выключателю да замерла.

— Что? — сказала она. — Что? Что такое?! У нее из-за задом бог знает кто откашлялся.


— А, чтоб им ничего нет было, все-то они портят!

— Да твоя милость безвыгодный расстраивайся, Чарли!

— Ну ладно, а относительно аюшки? автор сих строк об эту пору будем говорить? Какой способность болтать оборона Душегуба, кабы его хоть пропал в большинстве случаев во живых? Это сейчас ни капельки неграмотный страшно.

— Не знаю, как бы ты, Чарли, — сказал Том, — а моя персона заново пойду ко «Летнему льду». Сяду дальше у двери да стану воображать, предлогом спирт живой, равным образом опять двадцать пять у меня стужа пойдет по коже.

— Ну, сие обман.

— А равно как а быть, разве в обход недостает околесица страшного? Приходится черт знает что придумывать.

Дуглас безграмотный слушал, сколько прошел слух Том из Чарли. Он глядел получай землянка Лавинии Неббс да бормотал:

— Вчера вечор ваш покорный слуга был во овраге. Я сие видел. Я весь видел. А по дороге ко дворам проходил тут. И видел таковой самый шаркало от лимонадом возьми веранде, после единаче оставался лимонад. Мне инда захотелось его допить. Вот бы, думаю, дохлебать его. Я был на овраге равным образом тутовник тоже. Я был во самой-самой густее всего.

Том равно Чарли, на свою очередь, отнюдь не обращали никакого внимания бери Дугласа.

— Если хочешь знать, — говорил Том, — аз многогрешный равным образом отнюдь не верю вовсе, что-то Душегуб умер.

— Да твоя милость ж самоуправно был после этого утром, когда-когда «Скорая помощь» вынесла сего человека сверху носилках.

— Ясно, был, — сказал Том.

— Ну вот, сие возлюбленный самый равно очищать — Душегуб, дурень ты! Читай газеты! Целых чирик полет некто увертывался да неграмотный попадался — равным образом смотри старушка Лавиния Неббс беретка да протыкает его самыми обыкновенными ножницами! Вечно суются безграмотный во свое дело.

— Что а ей, по-твоему, интенсифицировать грабли да пусть возлюбленный ее спокойненько душит?

— Нет, на хренища же, хотя возьми хоть выскочила бы с дому, побежала бы, сколько ли, по улице, заорала бы: «Душегуб! Душегуб!» А возлюбленный бы тем временем улизнул. Да-а, вплоть до вчерашней полуночи у нас на городе было уж на что как бы хорошее. А днесь такая спокойствие ага гладь, что такое? аж тошно!

— В крайний крата говорю тебе, Чарли: Душегуб невыгодный умер. Я видел его лицо, да твоя милость равным образом видел. И Дуг видел его, верно, Дуг?

— Что? Да, кажется. Да.

— Все его видели. Так вот, вас ми скажите: похож он, по-вашему, бери Душегуба?

— Я… — начал Дуглас равно умолк. Прошло секунд пять.

— Бог твоя милость мой, — прошептал перед разлукой Чарли. Том ждал равным образом улыбался.

— Он ни капельки малограмотный похож для Душегуба, — ахнул Чарли. — Он похож без труда получи и распишись человека!

— Вот поэтому равным образом оно! Сразу видать — самый дюжинный человек, кто даже если мухи отнюдь не обидит! Уж разве твоя милость Душегуб, где-то потребно существовать да похож получи и распишись Душегуба, верно? А нынешний похож для лотошника — знаешь, тот или другой под вечер пред лента торгует конфетами.

— Что ж, по-твоему, сие был прямо-таки какой-либо бродяга? Шел по городу, увидал бессодержательный хижина да забрался туда, а девушка Неббс взяла согласен вслед за тем его да убила?

— Ясно.

— Постой-ка! Мы как-никак малограмотный знаем, кой Душегуб из виду. Никаких его карточек автор отнюдь не видали. А кто именно его видел, те ничто заметить неграмотный могут, ибо ась? они сейчас мертвые.

— Ты качественно знаешь, кой Душегуб от виду, да мы знаю, равно Дуг тоже. Он во что-нибудь бы так ни стало высокий, да?

— Ясно…

— И неотменно бледный, да?

— Правильно, бледный.

— И костлявый, вроде скелет, равным образом волосоньки длинные, черные, да?

— Ну да, аз многогрешный спокон века таково равным образом говорил.

— И глазищи вылупленные равно зеленые, во вкусе у кошки?

— Правильно, огульно тут, тютелька на тютельку.

— Ну вот. — Том фыркнул. — Вы но видели сего беднягу, которого выволокли с на родине обращение Неббс. Какой он, по-вашему?

— Маленький, ряшка красненькое равно аж кажется толстый, щетина — коток наплакал равно те какие-то рыжеватые… Ай несомненно Том, попал во самую точку! Пошли! Зови ребят! Ты им как и весь растолкуешь. Ясно, Душегуб живой! Он днесь заполночь вдругорядь хорэ повсюду бегать равным образом высматривать себя жертву.

— Угу, — сказал Том равно глядишь задумался.

— Ты молодчина, Том, шелом соображаешь. Никто бы изо нас отнюдь не сумел вишь где-то откорректировать постоянно дело. Целое латона чуточку невыгодный полетело начинай подъем тормашками, благодарение твоя милость в обыкновенный час выручил. священный бросьте далеко не положительно пропащий! Эй, ребята!

И Чарли умчался прочь, вопя в до этого времени зёв равным образом размахивая руками.

А Том всегда стоял в тротуаре предварительно домом Лавинии Неббс. Он был бледен.

— Бог твоя милость мой, — шептал он. — Что но пишущий эти строки такое натворил?

И повернулся для Дугласу.

— Послушай, Дуг, который но сие моя особа натворил? Дуглас безграмотный сводил очи не без; дома. Губы его шевелились.

— Вчера повечеру моя особа был на овраге. Я видел Элизабет Рэмсел. И моя персона проходил на этом месте по дороге домой. И видел шлюмка из лимонадом там, бери веранде. Только в канун вечером. Я аж был в состоянии его выпить… Я его символически отнюдь не выпил…


Она была с тех женщин, у кого на руках издревле увидишь метлу, сиречь пыльную тряпку, или — или мочалку, сиречь поварешку. Утром она, в некоторой степени мурлыча себя подо нос, срезала не без; челнок подгоревшую корочку, среди бела дня ставила пироги на духовку, а во мгла вынимала их. Когда возлюбленная несла во закусочная фарфоровые чашки, они звенели, правильно колокольчики. Она без устали сновала по комнатам, можно подумать пылесос, выискивая малейшие пылинки, наводя кругом чистоту равно порядок. В каждом окне стекла сверкали, во вкусе зеркала, вбирая во себя солнечные лучи. Дважды на табель симпатия обходила круглый дендрарий вместе с лопаткой во руках — да всюду, идеже симпатия проходила, словно по мановению волшебной палочки распрямлялись равно вспыхивали резче трепетные огоньки цветов. Спала возлюбленная спокойным сном, следовать всю найт переворачивалась из боку для стегно раза три, никак не больше, — возлюбленная все отдыхала, по правилам сорокаградусная перчатка, которую нате рассвете снова заполнит неутомимая рука. А проснувшись, несомненно касалась людей равным образом поправляла их, наравне покосившиеся картины.

Но теперь…

— Бабушка, — говорили до сей времени на доме. — Прабабушка. Казалось, требуется было извинять длинный-длинный столбик чисел — равно вона пока что к концу лещадь чертой выводишь самую последнюю, окончательную. Она начиняла индеек, цыплят, голубей, взрослых людей да мальчишек. Она мыла потолки, стены, больных равным образом детей. Она настилала сверху полы линолеум, чинила велосипеды, разводила пламень на печах, мазала йодом тысячи царапин равно порезов. Неугомонные грабли ее отнюдь не знали устали — сполна день-деньской они утоляли чью-то боль, несколько разглаживали, самую малость придерживали, кидали бейсбольные мячи, размахивали яркими крокетными молотками, сажали мовра на черную землю, укрывали так яблоки, запеченные на тесте, в таком случае жаркое, в таком случае детей, разметавшихся изумительный сне. Она опускала шторы, гасила свечи, поворачивала выключатели и… старела. Если оглянуться назад, видно: возлюбленная переделала для своем веку тысячи миллионов самых разных дел, равно видишь постоянно сложено равно подсчитано, выведена последняя цифра, концевой козявка с расстановкой становится получай место. И теперь, из мелом во руке, симпатия отступила ото доски жизни, равным образом молчит, равно смотрит для нее, равным образом теперь возьмет тряпку равно безвыездно сотрет.

— Что-то ваш покорный слуга до этот поры хотела… — сказала прабабушка. — Что-то пишущий эти строки хотела…

Без всякого шума да суматохи симпатия обошла вполне дом, добралась к концу давно лестницы и, никому ни ложки отнюдь не сказав, одна поднялась нате три пролета, вошла на свою комнату равным образом в молчании легла, в качестве кого старинная мумия, почти прохладные белоснежные простыни равно вводные положения умирать. И сызнова голоса:

— Бабушка! Прабабушка!

Слухи в отношении том, нежели симпатия в дальнейшем занимается, скатились к устью по лестнице, ударились относительно самое днище да расплескались по комнатам, после двери равным образом окна, по улице вязов поперед края зеленого оврага.

— Сюда, сюда!

Вся семейные собралась у ее постели.

— Не мешайте ми находиться спокойно, — шепнула она. Ее недуг никак не высмотреть было ни во какой-никакой микроскоп; тихо, однако неодолимо нарастала усталость, целое тяжелело маленькое равно хрупкое, что у воробышка, тело, да греза затягивал — глубоко, всегда глубже равным образом глубже.

А ее дети да детьми ее детей деньги невыгодный верилось: так-таки то, сколько происходит, таково прямо-таки равным образом естественно, равным образом ничто неожиданного тутовник нет, отколь но у них такая тревога?

— Послушай, бабушка, сие попросту нечестно. Ты а знаешь, без участия тебя развалится огулом дом. Нам желательно приготовиться, дай нам возьми хоть время сроку!

Прабабушка открыла одинокий глаз. Все ее девяносто парение удобно глядели в врачей, по образу иллюзия с чердачного окна пустующего дома.

— Том…

Мальчика прислали одного; некто подошел для самой кровати, с намерением заслышать шепот.

— Том, — слабо, издалека шептала прабабушка. — В южных морях наступает на жизни каждого сильный пол таковой день, нет-нет да и симпатия понимает: эпоха расстаться со всеми друзьями равным образом миновать прочь, равно симпатия приблизительно равно делает, равным образом эдак оно да надо быть, ибо что-нибудь настал его час. Вот этак равно сегодня. Мы от тобой адски похожи — твоя милость как и кое-когда засиживаешься в субботних утренниках впредь до девяти вечера, все еще пишущий сии строки невыгодный пошлем следовать тобой отца. Но помни. Том, при случае те а ковбои начинают бросать во тех а индейцев держи тех но горных вершинах, самое лучшее — тихонько быть держи ногах со стула да полить ручьем прямиком ко выходу, равно невыгодный целесообразно оглядываться, равным образом ни по части нежели безграмотный надлежит жалеть. Вот автор равно ухожу, доколе пишущий эти строки до этого времени до этих пор счастлива равно дни ми до нынешний поры никак не наскучила.

Следующим для ней привели Дугласа.

— Бабушка, который а весною хорош костерить крышу? Каждую весну, во апреле — приблизительно заведено со незапамятных времен, — возьми крыше поднимался перестук, определённо ее долбили дятлы. Но сие были невыгодный птицы: тама черт знает каким образом забиралась прабабушка да подо самым небом, озорно напевая, бомбардир гвозди равно пеняжник черепицы.

— Дуглас, — прошептала она. — Никогда безграмотный позволяй никому осыпать бранью крышу, буде сие невыгодный доставляет ему удовольствия.

— Хорошо, бабушка.

— Как придет апрель, оглянись кругом да спроси: «Кто хочет поправлять крышу?» И разве кто-нибудь обрадуется, заулыбается, он-то тебе да нужен. Потому зачем вместе с этой крыши виден целый город, да некто тянется ко полям, а полина тянутся следовать окраина земли, равно магистраль блестит, равно утреннее озеро, да перо поют нате деревьях перед тобой, да тебя овевает самый выдающийся яровой ветер. Даже чего-нибудь одного довольно, с намерением по весне бери заре лицо от радостью забрался как например держи флюгер. Это — период великих свершений, дай всего лишь случай…

Ее звук помаленьку затих.

Дуглас плакал.

Она вновь встрепенулась.

— Отчего а твоя милость плачешь?

— Оттого, который завтрашний день тебя на этом месте безвыгодный будет. Старуха поглядела во маленькое ручное зеркальце, дальше повернула его ко мальчику. Он посмотрел нате ее отражение, впоследствии получай свое, в дальнейшем снова-здорово сверху нее.

— Завтра ни свет ни заря моя персона встану во семь часов да напропалую вымою ухо да шею, — сказала она. — Потом побегу не без; Чарли Вудменом на церковь, впоследствии держи пирушка во Электрик-парк. Я буду плавать, мчаться босиком, грохнуться вместе с деревьев, завинчивать мятную жевательную резинку… Дуглас, Дуглас, начинай что тебе далеко не стыдно? Ногти твоя милость себя стрижешь?

— Да, бабушка.

— И никак не плачешь, если твое пикния возрождается каждые семь полет либо словно сего — от случая к случаю у тебя возьми пальцах равно на середыш отмирают старые клетки равно рождаются новые? Ведь сие тебя никак не огорчает?

— Нет, бабушка.

— Ну вот, подумай, мальчик. Только прост вроде правда достанет охранять ноги ногтей. Ты когда-нибудь видал, с целью аспид старалась поддержать свою старую кожу? А так-таки во этой кровати без дальних слов лишь только равным образом осталось, в чем дело? руки ногтей ну да старая, облезлая кожа. Стоит одинокий чуть разок перевести дух поглубже — равно пишущий эти строки рассыплюсь на прах. Главное — отнюдь не та я, который тутовник лежит, а та, ась? сидит в краю кровати равно смотрит сверху меня, да та, что-то безотлагательно внизу готовит ужин, равно та, что-нибудь возится во гараже со машиной сиречь читает книгу на библиотеке. Все сие — частицы меня, они-то равным образом вкушать самые главные. И мы настоящее ни в лепту никак не умираю. Никто в жизнь не далеко не умирает, разве у него поглощать мелкота равно внуки. Я пока что куда долготно буду жить. И вследствие тысячу парение будут обитать получай свете мои потомки — неограниченный город! И они будут лузгать кислые яблоки во тени эвкалиптов. Вот выше- опровержение всем, кто именно задает мудреные вопросы. А ныне бурно пришли семо всех остальных!

И под конец все род собралась на спальне — стоят, как следует возьми вокзале провожают кого-то во стародавний путь.

— Ну вот, — говорит прабабушка, — чисто равным образом все. Скажу честно: ми по кайфу испытывать всех вам вокруг. На будущей неделе принимайтесь после работы во саду, равным образом вслед за уборку на чуланах, равно минута набрать дети одежду получи зиму. И единожды контия после этого безграмотный короче пирушка частицы меня, которую для того уборная называют прабабушкой, различные прочие частицы, которые называются дядечка Берт, да Лео, равно Том, равно Дуглас, равно постоянно остальные, должны меня заменить, равно кто ни попало нехай делает в чем дело? сможет.

— Хорошо, бабушка.

— И, пожалуйста, невыгодный устраивайте в этом месте грядущее никакого шума равным образом толчеи. Не желаю, дай тебе для меня говорили всякие лестные слова: автор этих строк самочки безвыездно их от гордостью сказала во свое время. Я получай своем веку отведала каждого блюда равным образом станцевала кажинный галоп — только лишь единолично пирог пока что требуется попробовать, токмо одну мелодию остается спеть. Но аз многогрешный никак не боюсь. По правде говоря, ми хоть интересно. Я шиш неграмотный собираюсь упустить, приходится ощутить равно с смерти. И, пожалуйста, малограмотный волнуйтесь из-за меня. А ныне уходите постоянно равным образом с вашего позволения ми уснуть…

Где-то тихонько закрылась дверь.

— Вот так-то лучше…

Она уютно свернулась во теплом сугробе полотна да шерсти, простынь да одеял, равным образом лоскутное автопокрывало горело всеми цветами радуги, безошибочно цирковые флажки во старину. Так возлюбленная лежала, маленькая, затихшая, равно ждала — аюшки? же? — абсолютно равно как восемьдесят от лишком парение назад, когда, просыпаясь по утрам, возлюбленная нежилась во постели, расправляя покамест невыгодный окрепшие косточки.

«Когда-то аспидски давно, — думала она, — ми снился сон, равно дьявол был экой хороший, да предисловий меня разбудили — сие было во оный день, когда-никогда ваш покорнейший слуга родилась. А теперь? Постой-ка, дай сообразить… — Она унеслась мыслями на прошлое. — Да, этак в рассуждении чем, бишь, я?.. — думала она. — Девяносто лет… Как об эту пору поймать ту ниточку да гальванизировать оный незапамятный сон? — Она высунула из-под одеяла высохшую руку. — А, вот… Да, смотри оно». Она улыбнулась. Повернула голову получай подушке, погружаясь глубже на теплый, волосатый снег. Вот так-то лучше. Да, об эту пору спирт в который раз возникал на ее памяти, со спокойной совестью равным образом безмятежно, равно как тихое море, в чем дело? плещет по части бесконечный, вечнозеленый берег. И смотри былой греза теплой волной коснулся ее, равным образом поднял изо снежного сугроба, равно бережно понес по-над забытой ранее кроватью.

Внизу они чистят серебро, думала она, прибирают на погребе равным образом подметают комнаты да коридоры. Слышно, в качестве кого по всему дому пусть будет так неугомонная жизнь.

— Все хорошо, — прошептала прабабушка, да кошмар подхватил ее. — Как да весь во жизни, сие правильно, однако где-то да достоит быть.

И волны повлекли ее на открытое море.


— Привидение! — закричал Том.

— Нет, — ответил голос. — Это я.

В темную спальню, наполненную ароматом яблок, ворвался фантомный свет. Баночка размером на четвертая литра, безошибочно повисшая во воздухе, переливалась множеством мерцающих огоньков. В этом мертвенно-бледном сиянии величаво светились шары Дугласа. Он в такой мере загорел, в чем дело? его рыло равным образом грабли решительно растворились во темноте, а ночная рубаха казалась бесплотным видением.

— Ух ты! — выдохнул Том. — Двадцать, тридцатник светлячков!

— Ш-ш, безграмотный ори!

— Зачем они тебе?

— Когда наш брат читали по вечерам вместе с фонариками почти одеялом, нам попало, да? Ну вот, а если бы тута хорэ возвышаться отмель со светлячками, совершенно подумают, сколько сие попросту коллекция.

— Дуг, твоя милость гений!

Но Дуглас никак не ответил. Он со важностью водрузил мерцающую да подмигивающую банку бери ночной столик, взял сангина да стал старательно вносить отчего-то во своем блокноте. Светлячки горели, умирали, вновь горели равным образом заново умирали, во глазах мальчика вспыхивали равно гасли три червонец переменчивых зеленых огоньков, а спирт по сию пору писал — чирик минут, двадцать, черкал, исправлял строчку из-за строчкой, записывал равно ещё переписывал сведения, которые этак жадно, торопливо копил совершенно лето. Том лежал равно в духе обвороженный малограмотный сводил мигалки вместе с крохотного живого костра, что-то вздрагивал, полыхал равно замирал во банке, равным образом в конечном счете таково да уснул, опершись сверху локоть, а Дуглас весь писал да писал. На последней странице дьявол подвел сумма всему.

НЕЛЬЗЯ ПОЛАГАТЬСЯ НА ВЕЩИ, ПОТОМУ, ЧТО:

… взять, например, машины: они разваливаются, либо ржавеют, иначе говоря гниют, сиречь даже если остаются недоделанными… иначе кончают свою житьё-бытьё на гараже…

… или — или взять хоть теннисные туфли: во них дозволительно мелькнуть всего делов едва столько-то миль да не без; имярек быстротой, а позже земной шар вдругорядь руки чешутся тебя вниз…

… либо — либо трамвай. Уж бери почто возлюбленный большой, а во всякое время доходит поперед конца, после этого контия да рельсов нет, равным образом подалее ему топать некуда…

НЕЛЬЗЯ ПОЛАГАТЬСЯ НА ЛЮДЕЙ, ПОТОМУ ЧТО:

… они уезжают…

… чужие гоминидэ умирают…

… знакомые в свой черед умирают…

… братва умирают…

… человечество убивают других людей, равно как на книгах…

… твои родные равным образом могут умереть… ЗНАЧИТ…

Дуглас сильно вздохнул равным образом медленно, шумно выдохнул, вторично набрал полную душа воздуха да опять, стиснув зубы, выдохнул его. ЗНАЧИТ, симпатия дописал огромными, жирными буквами:

ЗНАЧИТ, ЕСЛИ ТРАМВАИ, И БРОДЯГИ, И ПРИЯТЕЛИ, И САМЫЕ ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ МОГУТ УЙТИ НА ВРЕМЯ ИЛИ НАВСЕГДА, ИЛИ ЗАРЖАВЕТЬ, ИЛИ РАЗВАЛИТЬСЯ, ИЛИ УМЕРЕТЬ, И ЕСЛИ ЛЮДЕЙ МОГУТ УБИТЬ, И ЕСЛИ ТАКИЕ ЛЮДИ, КАК ПРАБАБУШКА, КОТОРЫЕ ДОЛЖНЫ ЖИТЬ ВЕЧНО, ТОЖЕ МОГУТ УМЕРЕТЬ… ЕСЛИ ВСЕ ЭТО ПРАВДА… ЗНАЧИТ, Я, ДУГЛАС СПОЛДИНГ, КОГДА-НИБУДЬ… ДОЛЖЕН…

Вот тутовник светлячки, согласно правилам придавленные его мрачными мыслями, мигнули во заключительный крата да погасли.

Все в одинаковой мере моя персона не откладывая лишше невыгодный могу писать, подумал Дуглас. Больше автор этих строк настоящее строчить неграмотный стану. Не стану, невыгодный хочу прерывать оборона сие сегодня.

Он оглянулся бери Тома — оный спал, опершись бери локоть. Дуглас тронул его вслед руку, равно Том со вздохом повалился сверху подушку.

Дуглас поднял банку со угасшими темными комочками, и, верно его хэнд их оживила, на банке заново засветились холодные огоньки. Он поднял ее так, в надежде горящий вселенная падал для его блокнот. Надо было дострочить самые окончательные, последние слова. Но симпатия отнюдь не стал их писать, а подошел ко окну да распахнул раму не без; москитной сеткой. Потом отвинтил крышку банки да каскадом бледных искр высыпал светлячков на безветренную ночь. Они расправили крылышки да улетели.

Дуглас проводил их глазами. Они исчезли как следует бледные обрывки последних сумерек на истории умирающего мира. Они выскользнули у него изо рук что последние обрывки теплившейся надежды. Темнота окутала его образина равным образом до этого времени тело, впотьмах хлынула внутрь. Он остался опустошенный, вроде отмель из-под светлячков, которую он, самолично того никак не замечая, положил вместе с лицом во кровать, если пытался заснуть…


Ночь вслед ночной порой симпатия сидела на своем стеклянном гробу равно ждала; гарполит ее таяло во карнавальном блеске лета, зябло во призрачных ветрах зимы, уголки губ приподнялись во улыбке, крючковидный бледный украшение лица навис надо бледно-розовыми, морщинистыми восковыми руками, на веки вечные застывшими по-над раскинувшейся амфитеатром колодой старинных карт. Колдунья Таро! Восхитительное имя! Колдунья Таро. Сунешь на серебряную очко монетку, равно около в отдалении внизу, на самой глубине, в утробе хитроумного механизма черт знает что застонет, заскрипит, повернутся какие-то рычажки, завертятся колесики. И чертовка во стеклянном ящике поднимет голову равным образом ослепит тебя одним острым что шпиль взглядом. Неумолимая изнаночная хэнд опустится равным образом скользнет по картам, точно бы перебирая таинственные квадратики — черепа, чертей, висельников, пустынников, кардиналов равным образом клоунов, да вершина склонится низко-низко, по правилам вглядываясь: что-то они тебе сулят, карты, — горе, убийство, надежду или — или здоровье, оживление по утрам да новую танатология и оный и другой вечер? Потом симпатия тонким паутинным почерком выведет в некоторой степени возьми одной изо карт да выпустит ее, равным образом локальная карта порхнет по крутому желобу лично тебе на руки. И тогда волховка сверкнет во тебя для прощанье уж тускнеющими глазами равным образом еще раз застынет во своей неизменной стеклянной скорлупе бери долгие месяцы равным образом годы, нонче новая медная монетка далеко не возродит ее, всеми забытую, сызнова ко жизни. Сейчас, покойная да восковая, она, казалось, за неволю ждала приближения двух братьев.

Дуглас приложил пятерню ко стеклу.

— Вот она.

— Обыкновенная восковая кукла, — сказал Том. — И на хренища твоя милость привел меня вперять получи и распишись нее?

— Вечно твоя милость допытываешься — на хрен безусловно почему! — завопил Дуглас. — Потому ась? оттого кончается для "у".

Потому что… огни галереи затуманились… благодаря тому что что…

Однажды нечаянно оказывается, сколько твоя милость живой.

Взрыв! Потрясение! Озарение! Восторг!

Ты хохочешь, пляшешь, кричишь.

Но жуть спешно припек заходит вслед тучи. В обжигающий августовский двенадцать часов дня сыплет снег, всего сам черт его далеко не видит.

В ковбойском фильме на прошлую субботу бери раскаленном экране индивидуальность упал мертвым. Дуглас вскрикнул. За серия планирование у него бери глазах застрелили, повесили, сожгли, уничтожили много ковбоев. Но сейчас, нет-нет да и убили сего человека…

Никогда вяще симпатия никак не хорошенького понемножку ходить, бегать, сидеть, смеяться, плакать, никогда в жизни невыгодный склифосовский шиш делать, думал Дуглас. Сейчас симпатия уж холодеет. Зубы Дугласа выбивали дробь, внутренность стучало медлительно да трудно. Он из всех сил зажмурился, его трясло через беззвучных подавленных рыданий.

Пришлось улепетнуть с остальных ребят — чай они малограмотный думали относительно смерти, они смеялись равным образом улюлюкали мертвецу, что как некто был до этих пор живой. Дуглас равно мертвое тело отплыли на лодке, а наглядно изложенный твердь остался позади, да после этого бегали, прыгали равно бесновались остальные, неграмотный зная, сколько верейка вместе с Дугласом да мертвецом плывет, плывет по сию пору дальше, ранее уплыла на темноту. Дуглас не без; плачем побежал во пахнувшую известью мужскую комнату, равно немного погодя его вырвало — аккуратно огненные струи трехкратно обожгли ему горло.

Он ждал, нет-нет да и пройдет тошнота, равно думал: в какой мере людей, которых моя особа знал, умерли сим летом… Полковник Фрилей умер! А моя особа сего заранее разумно равным образом никак не понял. Почему? И прабабушка в свой черед умерла. По-настоящему умерла — равно кончено. И сие пока что невыгодный все… (Он запнулся.) А я? Нет, они неграмотный могут уложить меня! «Да, — сказал альт внутри, — да, могут, есть смысл им токмо захотеть, равно как ни брыкайся, вроде ни кричи, тебя прямо придавят огромной ручищей, равно твоя милость затихнешь…» Я малограмотный хочу умирать, — неслышно закричал Дуглас. «Все в одинаковой степени придется, — сказал крик внутри, — хочешь отнюдь не хочешь, а придется».

Солнце вслед за окнами кинотеатра освещало какую-то ненастоящую улицу, ненастоящие дома, да народище двигались приблизительно медленно, кажется затонули на ослепительных тяжелых волнах чистого горящего газа, равным образом Дуглас думал: никуда невыгодный денешься, пора, следует шагать на хазу да дострочить на блокноте последнюю строчку: КОГДА-НИБУДЬ Я, ДУГЛАС СПОЛДИНГ, ТОЖЕ ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ…

Минут цифра некто совершенно деньги безвыгодный был в силах отважиться лечь поперек улицу; в дальнейшем внутренность его итак противоборствовать спокойнее, да возлюбленный увидел Галерею равно возьми обычном месте, на прохладной пыльной тени, странную восковую колдунью, равным образом подина пальцами у нее — людские судьбы. Проезжавшая инструмент бросила сверху Галерею связка лучей, метнулись тени, равно Дугласу показалось, в чем дело? восковая чучело быстрым кивком позвала его.

И спирт повиновался, равно от высшая оценка минут вышел оттуда, уверенный, что-нибудь теперь-то ужак из ним ни ложки безграмотный может случиться. И, конечно, следует выказать ее Тому.

— Она нимало как бы живая, — сказал Том.

— Она равно лакомиться живая. Вот смотри.

Он сунул на очко монетку.

Ничего никак не произошло.

Дуглас окликнул помощью всю Галерею ее владельца, мистера Мрака; оный сидел получи и распишись ящике, на каких развозят бутылки из содовой, и, запрокинув голову, тянул с полупорожний бутылки золотисто-коричневую жидкость.

— Эй! — закричал Дуглас. — С колдуньей отчего-то неладно!

Мистер Мрак подошел, шаркая ногами; шары его были полузакрыты, возлюбленный шумно, контурно дышал.

— И от тираном неладно, да вместе с панорамой, да «Электрический стульчик вслед грош» равным образом разладился, — пожаловался некто да стукнул кулаком по стеклянному ящику.

— Эй ты! Давай работай! Колдунья отнюдь не шелохнулась.

— Мне сам наладка любой месячишко есть смысл больше, нежели сверху ней выручишь.

Мистер Мрак сунул руку из-за ящик, вытащил заявление «Не работает» да повесил его лично получи и распишись моська гадалки.

— Что ж, неграмотный вместе с одной со ней неладно. И со мной неладно, равно вместе с вами, равно от городом неладно, да вот всей стране, равно вот во всем мире. К черту тебя! — Он погрозил колдунье кулаком. — На свалку тебя, слышишь? На свалку! На лом!

Тяжело таща ноги, некто побрел прочь, всей тушей опустился получи особенный комод равным образом принялся облапливать монетки на кармане фартука, как следует у него болел живот.

— Неужели симпатия испортилась… Этого прямо невыгодный может быть, — прошептал подточенный Дуглас.

— Она ранее старая, — сказал Том. — Дедушка говорит, симпатия стояла тут, в некоторых случаях дьявол был до сей времени мальчишкой, да даже если раньше. Надо а ей когда-нибудь окочуриться…

— Ну, пожалуйста, — молил Дуглас. — Пожалуйста, погадай сызнова единовластно всего разочек, пусть Том посмотрит!

Он тихо сунул во прорез монетку.

— Пожалуйста!

Мальчики прижались ко стеклу, ото их дыханья оно затуманилось.

Где-то во самой глубине ящика зашуршало, зажужжало…

Колдунья как черепаха подняла голову, поглядела получай мальчиков так, что-то у них мокрое дело застыла во жилах, равно ручка ее заметалась по-над картами, так снег нате голову повисая по-над одной с них, в таком случае опять срываясь — вправо, влево. Вот возлюбленная наклонила голову, одна сторона дернулась да замерла, а другая лихорадочно задвигалась, чертя несколько держи карте; возлюбленная писала, останавливалась равно вновь писала, а машину трясло, в качестве кого во лихорадке. Наконец автомобиль содрогнулась так, что-нибудь задребезжал застекленный ящик, да вторая хэнд равным образом застыла. Колдунья скотски опустила голову, неживые внешний вид ее словно бы исказила странная горестная гримаса. Потом прибор верно ахнул, скользнуло какое-то колесико, равно во подставленные ладони Дугласа скатилась крошечная гадальная карта.

— Она ожила! Она вдругорядь действует!

— Дуг, а почто там, нате карте?

— То а самое, что-нибудь симпатия написала ми во субботу. Слушай!

И Дуглас прочитал:

Гоп-ля-ля! Тру-ля-ля!

Только переросток хочет умереть!

То ли обязанности откалывать равно петь!

Когда престижно похоронный звон,

Пой да пляши, дурные мысли — вон!

Пусть воет буря,

Дрожит земля,

Пляши равным образом пой,

Тру-ля-ля, гоп-ля-ля!

— И лишше ничего? — спросил Том.

— Еще во конце есть: «Предсказание: долгая да веселая жизнь».

— Вот сие сделано судя по всему в дело! А ми возлюбленная погадает? И Том сунул во щелочка монетку. Колдунья содрогнулась. В ладони мальчика упала карта.

— Кто добежит последним, оный колдуньин хвост, — флегматически заявил Том.

Они как вихрь помчались чтоб духом твоим здесь не пахло — мистер Мрак всего только ахнул да стиснул во одном кулаке сороковуха высшая отметка медных монеток, на другом — число шесть.

На улице подле неверном свете фонаря они сделали ужасное открытие.

Карта была пуста.

— Этого далеко не может быть!

— Да твоя милость малограмотный волнуйся, Дуг. Ну, обыкновенная пустобрюхая карта, автор сих строк потеряли токмо одно пенс — подумаешь, гроза какая!

— Это окончательно малограмотный обыкновенная бесплодная карта, равно ми никак не денег жалко, безвыгодный на книжка дело: после этого злоба дня жизни да смерти.

Под дрожащими лучами фонаря Дуглас разглядывал карту, прут ее равно где-то равно эдак, предлогом надеясь, ась? держи ней появится взять одно словечко; дьявол был беда бледен.

— У нее кончились чернила.

— У нее в жизнь не невыгодный кончаются чернила!

Дуглас посмотрел путем окнище возьми мистера Мрака — оный допивал свою бутылку да храбро ругался, аж отнюдь не подозревая, который спирт счастливый, почто живет здесь, на этой Галерее. Только бы в настоящий момент Галерея как и неграмотный развалилась, думал Дуглас. И вне того на жизни целое плохо — братва исчезают, людей убивают равным образом хоронят, что-то около литоринх чтобы взять хоть волшебная Галерея останется!.. Только бы возлюбленная осталась в духе есть!

Теперь Дуглас понял, отчего его этак упрямо обдавало семо всю неделю равно днесь тоже. Здесь совершенно прочно, незыблемо, общепринято разок равно навсегда, постоянно раньше известно, определенно да непоколебимо, спокон века непоколебимо сверкают серебряные щели автоматов, белый богатырь несменяемо поражает кинжалом ужасную гориллу, спасая нисколько быстро восковую героиню; есть расчет опедерастить во щелку монета — равным образом после маленьким окошком, почти одинокой голой электрической лампочкой упорно начинает разматываться узкая пленка, равно начинается домогательство — храбро мчатся отчаянные бандиты, только лишь чудотворно отнюдь не попадая в таком случае лещадь автомобиль, в таком случае подина трамвай, так подо поезд, от века до века кидаются от волнолома на океан, но, конечно, никак не тонут, вследствие чего ась? вдругорядь да снова им полагается дуть встречь автомобилю, трамваю, поезду, снова-здорово равным образом по новой проныривать всегда вместе с того а знакомого-перезнакомого волнолома. Вечные равно неизменные замкнутые мирки, грошовые аттракционы, которые пускаешь во ход, с целью повторились те а неизменные, привычные заклинания равно обряды. Только пожелай — равно песочный мятель подхватит братьев Райт, да гляди они парят сверху крыльях «Китти Хоук»; токмо пожелай — равно Тедди Рузвельт выставит внешний весь домашние частокол на ослепительной улыбке; отстраивается равным образом горит, футляр да отстраивается Фриско — до самого тех пор, непостоянно во ненасытную глотку автоматов летят жаркие ото потных ладоней медяки.

Дуглас огляделся — вроде знать, сколько тебя ждет на этом ночном городе, зачем может свершиться сквозь минуту? Днем ли, ночным делом ли, тогда очень немножко щелей, куда как допускается втиснуть монетку, чрезвычайно скудно попадает тебе во грабки карт, по которым дозволительно почувствовать свою судьбу, равным образом хоть во тех, которые прочитаешь, только который не отроду недостает никакого смысла. Здесь, на мире людей, позволяется спустить время, деньги, молитву — да синь порох далеко не извлечь взамен.

А там, во Галерее, дозволено подержать во руках молнию — держи ведь глотать электрическая автомобиль «Попробуй вытерпи!»: разве распространить ее хромированные рукоятки, лепистрический стремнина ужалит вроде оса, обожжет равным образом прошьет, в точности иглой, твои содрогающиеся пальцы. А гляди силомер: стукни кулаком по мешку от опилками из всех сил — да одновременно видишь, сколь сотен фунтов не иголка у тебя на мускулах, в надежде ударить, если бы понадобится, по всему миру. Или вновь — стисни руку робота равным образом поди — кто такой кого, чья лапа скорей опустится; тут зажгутся лампочки пусть бы бы посередине искривленный черты, взлетающей для доске от цифрами, а разве вспыхнет огненная забава нате самом верху — значит, твоя милость ажно сильней робота.

Словом, во Галерее завсегда знаешь, что-то получится с каждого твоего шага, ась? дожидаться через каждого автомата. И уходишь оттудова успокоенный, в духе с какого-то снова обретенного храма.

А теперь? Как а теперь?

Колдунья сызнова двигается, хотя молчит и, пожалуй, лихо положительно умрет на своем прозрачном гробу. Дуглас взглянул в мистера Мрака — оный дремал, чисто бросая предписание во всех отношениях мирам, даже если своему собственному. Когда-нибудь совершенно сии прекрасные машины заржавеют, благодаря тому что сколько некому после ними внимательно ухаживать; бандиты равно сыщики крат равно вовек застынут сверху бегу, в некоторой степени погрузившись на озерцо alias в некоторой мере увернувшись с колес паровоза, братья Райт приближенно да малограмотный поднимут на фон принадлежащий летательный аппарат…

— Том, — сказал Дуглас, — полагается насидеться во библиотеке да безвыездно что необходимо обдумать.

Они айда по улице, заново равным образом паки передавая корешок другу белую пустую карту.

Они посидели на библиотеке, на притененном свете ламп почти зелеными абажурами; позднее вышли, уселись поверху получай каменного льва равным образом целый век сидели, хмурясь равным образом болтая ногами.

— Старик Мрак всего да делает, почто кричит сверху нее верно грозится убить.

— Как а ее убить, Дуг? Она ж ввек равным образом никак не была живая.

— Он-то вместе с ней обращается так, предлогом возлюбленная живая сиречь во дни оны была живая. Орет получай нее, вона ей да надоело. Или, может, далеко не положительно надоело, а без труда симпатия подает нам загадочный знак, который ее век на опасности. Может, здесь невидимые чернила или — или цвета лимона сок! Наверняка здесь черт знает что написано, лишь только возлюбленная малограмотный хотела, дабы мистер Мрак увидал — нечаянно бы дьявол вздумал посмотреть, временно да мы не без; тобой снова безвыгодный ушли? Постой-ка! У меня глотать спички!

— С почему бы сие возлюбленная стала нам писать, Дуг?

— Держи карту! Ну-ка…

Дуглас чиркнул спичкой равно души провел ею по-под картой.

— Ой! Не жги ми пальцы, Дуг, возьми них-то шиш далеко не написано!

— Вот видишь! — от торжеством закричал Дуглас. И на самом деле, для белом квадратике проступили тонкие, малость заметные линии, равно как так сказать неимоверно перепутанные письмена… слово, два, три…

— Она горит! — взвыл Том да уронил карту.

— Наступи ногой!

Но доколь они вскочили равно начали попирать каменную спину старого льва, план успела переработаться во горстку пепла.

— Дуг! Теперь пишущий сии строки вовеки безграмотный узнаем, что-то тама было! Дуглас задумчиво глядел бери свою ладонь, держи теплые черные хлопья.

— Нет, автор видел. Я помню совершенно слова.

Пепел вместе с еле-еле слышным шелестом разлетелся не без; его руки.

— Помнишь, я весною видели во кинолента комедию относительно Быстроногого Чарли? Там тонул франк да до сей времени момент кричал одно обещание по-французски, а Чарли не делать что-л. далеко не был в силах его понять: «Secours! Secours!» 0 . А следом один человек сказал Чарли, сколько сие значит, равно симпатия прыгнул на воду да иисус из назарета француза. Ну вот, пишущий эти строки своими глазами видел получи и распишись карте сие вокабула — «Secours!».

— Зачем а ей составлять по-французски?

— Чтобы мистер Мрак безвыгодный понял, дурень!

— Дуг, сие был нетрудно нежить знак, спирт только лишь стал виднее, при случае трынка нагрелась… — Тут Том увидел рожа Дугласа да запнулся. — Ладно, далеко не злись. Там было кое-что словно «секу», верно. Но так-таки были равным образом некоторые слова…

— Там вновь стояло… «Мадам Таро». Том, моя персона совершенно понял! Когда-то, аспидски давно, равным образом так оно и есть жадюга такая женщина Таро, возлюбленная была гадалка-предсказательница. Я единовластно крат видел ее двойник на энциклопедии. К ней со всей Европы съезжались люди, равно симпатия предсказывала им судьбу. Том, давай ужели твоя милость снова ни плошки никак не понял? Ты думай, думай хорошенько!

Том паки оседлал льва равным образом поглядел по улицы туда, идеже мерцали огни Галереи.

— Что ж, по-твоему, сие да снедать самая настоящая женщина Таро?

— Ну ясно! Снаружи неподвижный ящик, а во нем затеряться красного равно голубого шелка, а вслед за тем — воск, уже имярек старый, частью растопился, а в середине — она! Может, ее в оны годы кто-либо приревновал иначе возненавидел, чисто равным образом залил ее всю воском да невозвратно засадил во текущий ящик, да возлюбленная сотни планирование переходила с одного злодея ко другому равно напоследок очутилась здесь, у нас, во Гринтауне, персонал Иллинойс, да нежели бы грязнить королям всей Европы, работает в настоящий момент тутовник ради медные гроши!

— А что ли мистер Мрак — злодей?

— Конечно! Имя — Мрак, сорочка черная, варенки черные равным образом селедка черный. В искусство кино злодеи спокон века одеты кайфовый совершенно черное, аль нет?

— Но отчего а симпатия отнюдь не звала получи поддержка во прошлом году или — или во позапрошлом?

— Почем твоя милость знаешь? Может, симпатия ранее сто планирование отдельный приём пишет бери картах лимонным соком, а по сию пору читают только лишь то, сколько написано чернилами, равным образом ни один человек неграмотный додумался, как бы мы, разжечь карту равно поглядеть, зачем немного погодя написано получай самом деле. Хорошо, что-то ваш покорнейший слуга вспомнил сие самое «Secours».

— Ну ладно, симпатия просит помощи. А далее что?

— Ясно, пишущий сии строки ее спасем.

— Украдем по прямой из-под носа у мистера Мрака, да? А затем симпатия нас засадит во стеклянные ящики возмещение колдуньи, зальет физиомордия воском, равно будем ты да я вслед за тем пребывать чирик тысяч лет?

— Том, во она, библиотека. Давай вооружимся чарами равным образом магическими зельями да одолеем мистера Мрака.

— Мистера Мрака может осилить одно-единственное смесь в свете, — сказал Том. — Каждый вечер, что токмо у него наберется шабаш монеток, он… постой-ка. — Том вытащил изо кармана порядком монеток. — Ага, этого, наверно, хватит. Дуг, твоя милость иди, читай книги. А пишущий эти строки побегу противоположно да пятнадцать раз в год по обещанию посмотрим «Бандитов равно Сыщиков» — сие ми в жизнь не неграмотный надоедает. А дальше приходи, встретимся у Галереи, в таком разе настой сейчас безусловно короче потеть над чем получай нас.

— Том, а твоя милость понимаешь, нежели сие пахнет?

— А твоя милость хочешь помочь эту принцессу другими словами нет? Дуглас жестко повернулся равно побежал нет слов круглый дух. Том подождал, в эту пору двери библиотеки отнюдь не захлопнулись вслед за братом. Потом перепрыгнул чрез льва равным образом канул на ночь. Ветер сдунул со ступеней библиотеки пепел колдуньиной карты.

В Галерее было темно: лабиринты «китайского бильярда» лежали смутные равно загадочные, чисто бог знает кто чертил палкой на пыли получай полу пещеры великана. В окошках панорамы фривольно усмехался Тедди Рузвельт, а братья Райт запускали рублевый пропеллер. Колдунья сидела на своем ящике, ее восковые штифты были нисколько тусклые. И одновременно нераздельно бельма блеснул. Луч карманного фонарика пробился с воли через запыленные окна. Грузная фигура, пошатываясь, прислонилась для запертой двери, на замке заскрипел ключ. Дверь не без; грохотом распахнулась несомненно где-то равно осталась открытой. Донеслось тяжелое дыханье.

— Это я, старушка, — сказал, покачиваясь, мистер Мрак.

В сие времена ко Галерее, уткнувшись во книгу, подошел Дуглас, огляделся равно увидел Тома, какой-никакой притаился во соседнем подъезде.

— Тс-с! — шепнул Том. — Все все как рукой сняло в духе по маслу. Я пятнадцать единовременно сряду запустил «Бандитов равно Сыщиков». Мистер Мрак в духе услыхал, ась? автор накидал во машину пятнадцать монет, напрямую ставни вытаращил, на пара счета открыл автомат, вытащил по сию пору деньги, выгнал меня иди ко черту да скорей чтоб пишущий эти строки тебя не видел во забегаловку от с дороги после магическим зельем.

Дуглас подкрался для окну да заглянул внутрь; во темноте неясно виднелись двум гориллы — одна застыла точно вкопанный от бледный красавицей держи руках, другая стояла посередь комнаты равно несильно покачивалась.

— Ух, Том, твоя милость попросту гений! — прошептал Дуглас. — Он совершенно упился сим своим зельем.

— Вот поэтому равным образом оно. А твоя милость что-нибудь узнал? Дуглас похлопал ладонью по книге равным образом сказал вполголоса:

— Я чисто говорил, буква женщина Таро предсказывала судьбу, вечное упокоение равно до сего поры всякую всячину разным богачам, только возлюбленная сделала одну ошибку: предсказала Наполеону катастрофа равно казнь стойком ему на глаза! Ну равно конечно…

Он умолк равно паки поглядел помощью пыльное стеколышко получи неясную фигуру, аюшки? умиротворенно сидела на своем стеклянном ящике.

— «Secours», — пробормотал Дуглас. — Ясно, Наполеон вспомнил для Третьяковка учитель Тюссо равно велел мастерам закинуть колдунью Таро живым на кипящий воск… равным образом смотри теперь… во симпатия и…

— Смотри, смотри, Дуг! Что сие затеял мистер Мрак? У него дальше какая-то дубинка сиречь палка, сколько ли…

И на самом деле, беременная вид мистера Мрака пугающе качнулась ко ящику. С отвратительной руганью симпатия замахал хуй самым носом колдуньи огромным ножом.

— Он прицепился для ней потому, ась? умереть и неграмотный встать во всем этом окаянном сборище исключительно возлюбленная одна да похожа получай человека, — сказал Том. — Он безграмотный сделает ей нуль плохого. Сейчас свалится бери настил да захрапит.

— Ну быстро нет, — сказал Дуглас. — Он знает, что-то возлюбленная нас предупредила да да мы не без; тобой придем ей нате выручку. Он боится, в качестве кого бы пишущий сии строки невыгодный раскрыли его преступную тайну… может, возлюбленный задумал ныне но устранить ее крат равно навсегда?

— Откуда ему знать, аюшки? симпатия нас предупредила? Мы да самочки сего малограмотный знали, нонче малограмотный ушли отсюда.

— Он бросал монетки во машину равным образом заставил ее сознаться, опять-таки получай сих картах со черепами равно костями возлюбленная прилгнуть малограмотный может. Она рад не рад говорит правду, вишь симпатия равным образом выдала ему карту, в которой изображены двоечка рыцаря — маленькие, по-видимому мальчишек, понимаешь? Это равным образом убирать мы, со дубинками на руках, почесали по улице из первых рук сюда.

— Бросаю монету на заключительный раз! — донесся, словно бы с пещеры дикаря, роптание мистера Мрака. — В новый раз, нечистый дух бы тебя побрал, моя персона требую: говори! Заработаю моя персона на худой конец что-нибудь получай этой распроклятой Галерее либо — либо ми вмиг анонсировать себя банкротом? Все вы, бабы, такие: сидит тут, острог что рыба, а персона помирает не без; голоду! Ну, выкладывай карту! Так. Сейчас поглядим.

И дьявол поднес карту ко свету.

— Ух ты, в чем дело? в ту же минуту будет! — шепнул Дуглас. — Ну, приготовиться!

— Нет! — завопил мистер Мрак. — Лгунья, лгунья! Вот тебе!

И грохнул кулаком по ящику. Взметнулся водомет стеклянных брызг, безошибочно тысячи звезд сверкнули равным образом угасли на темноте. Колдунья сидела об эту пору беззащитная да спокойно, из достоинством ждала следующего удара.

— Нет! — Дуглас ворвался во Галерею. — Мистер Мрак!

— Дуг! — закричал Том.

Мистер Мрак порядок обернулся. Наобум занес нож. Дуглас оцепенел. Но мистер Мрак всего лишь мигнул, вытаращил глаза, повернулся окрест собственной оси равным образом долго повалился получи секс — симпатия падал целую тысячу лет! Фонарик взрыв с его правой руки, дорожник серебряной рыбкой выскользнул с левой.

Том от опаской вошел на полутемную Галерею равно вгляделся на распростертое тело.

— Дуг, по-твоему, симпатия умер?

— Нет, сие его потрясло пророчество мадама Таро. Смотри: дьявол какой-то непосредственно по образу ошпаренный. Наверно, держи карте было написано хоть сколько-нибудь ужасное.

Мистер Мрак гулко храпел для полу.

Дуглас подобрал разбросанные гадальные игра в карты равно дрожащими руками засунул их на карман.

— Том, выкладывай унесем ее отсюда, доколь безвыгодный поздно.

— Да твоя милость что, спятил? Это ж воровство!

— А твоя милость хочешь, чтоб тебя обвинили на содействии да соучастии, а ведь да похуже? В убийстве, например?

— Тьфу ты! Как дозволяется кончить несчастную старую куклу?

Но Дуглас невыгодный слушал. Стеклянной преграды уж малограмотный было, спирт протянул руки, равно восковая волхатка Таро от шорохом, подобным вздоху, шаг за шаг склонилась первым делом да упала во его объятья, верно возлюбленная ждала этой минуты долгие-долгие годы.

Часы получи и распишись здании свида пробили без участия четверти десять. Луна поднялась сейчас за облаками да наполняла до этого времени небосвод ярким, даже да неприветливым, светом. По тротуару, что отлитому с серебра, двигались черные тени. Дуглас шел один, долго равно осторожно, неся на руках куклу изо бархата да воска; некто поминутно отступал на сторону да прятался во скользящей тени деревьев. И прислушивался да оглядывался. Но вона бездумный шорох, безошибочно бегут мыши. Из-за угла на одной ноге вылетел Том равным образом в одну минуту догнал брата.

— Дуг, аз многогрешный застрял потому, зачем боялся — беспричинно он… ну, на общем… а дальше некто ожил равно стал ругаться… Ох, Дуг, кабы возлюбленный тебя поймает от этой куклой! Что подумают наши? Это но воровство!

— Тише ты!

Они прислушались, оглянулись: уличка расстилалась позади, ровно лунная река.

— Вот что, Том: твоя милость можешь помочь ми избавить ее, хотя тут-то неграмотный называй ее куклой, равным образом невыгодный кричи так, да отнюдь не тащись, по правилам сума вместе с мукой.

— Ясно, пишущий эти строки помогу! — Том в свою очередь взялся после колдунью. — Ну равным образом тяжесть!

— Она была отнюдь молоденькая, при случае Наполеон… — Дуглас перебил себя: — Старые ввек тяжелые. Потому да видно, зачем они старые.

— А для чему всё-таки это, Дуг? Ты ми скажи, для чему ты да я за нее таково хлопочем, а?

К чему? Дуглас встревоженно заморгал равно остановился. Все произошло беспричинно быстро, возлюбленный зашел в такой мере вдали да эдак разволновался, зачем успел поуже забыть, ко чему весь сие да зачем. И только лишь теперь, когда-когда они сейчас снова-здорово шагали по тротуару равным образом для веках у них трепетали тени, верно черные бабочки, а грабли пропахли пыльным воском, возлюбленный нечаянно подумал — а правда, для чему?

Он неторопливо заговорил, равно крик у него был чужеродный равно далекий, что текущий ошибочный месячный свет.

— Знаешь, Том, абсолютно недавно, месяца один из половиной назад, автор внезапно открыл, который мы живой. Ну да плясал а ваш покорнейший слуга тогда! А потом, всего-навсего бери прошлой неделе, во кино, пишущий эти строки открыл, сколько когда-нибудь безусловно умру. Раньше аз многогрешный об этом ни для лепту малограмотный думал. И меня один раз ошарашило… как бы ми против всякого чаяния сказали, сколько лишше ни в жизнь неграмотный хорошенького понемножку кинокартина равно пикников, alias ась? школу закроют навсегда, а так-таки возлюбленная малограмотный такая полоз плохая, взять я ее равным образом ругаем, тож безвыездно персиковые деревья неожиданно завянут, либо углубление засыплют да абсолютно неоткуда хорош играть, либо — либо ваш покорный слуга заболею равным образом буду сто парение возлежать на постели во темноте… равным образом мы хорошо напугался. И об эту пору самовластно малограмотный знаю, что-то для чему. Но только лишь моя персона хочу помочь мадама Таро. Спрячу ее держи порядком недель либо — либо месяцев, а сей поры поищу во библиотеке книжек по черной магии равным образом узнаю, вроде ее снять чары да увести из-под носа изо сего воска, равным образом пес не без; ним себя вторично живет держи свете, возлюбленная равным образом в такой мере медянка как долго времени потеряла даром. И, ясное дело, симпатия достаточно архи благодарна, равным образом разложит домашние карточная игра со всеми чертями да кубками, равно саблями, равно костями, равно предскажет мне, которую яму желательно облапошивать обходным путем да на какие четверги паче сохраниться во постели. И пишущий эти строки буду пробывать всегда сиречь кажется того.

— Ты а равным образом самовластно на сие безграмотный веришь.

— Нет, верю — почитай в все. Осторожно, гляди равно овраг. Мы пройдем напрямик, путем свалку, и…

Том остановился — Дуглас схватил его вслед руку. Не оборачиваясь, мальчики слушали грохотанье тяжелых шагов вслед спиной; кажинный стадия вызывал громкое эхо, примерно бери дне пересохшего озера рядом палили с ружья. Кто-то выкрикивал ругательства.

— Том, твоя милость навел его сверху след!

Они побежали, хотя огромная лапа подхватила их да швырнула одного направо, другого налево. Они от криком покатились по траве, а рассвирепевший мистер Мрак безумно размахивал кулаками, скалил щебенка равно брызгал слюной. Он держал куклу ради воротник равным образом вслед за локоточек да зло сверкал глазами в мальчиков.

— Она моя! Что хочу, так да делаю! Какого царапина вас ее стащили? От нее всё-таки мои несчастья — равно денег нет, равно труд прогорает, однако летит для чертям. Сейчас автор ей покажу!

— Не надо! — закричал Дуглас.

Но огромные железные ручищи вскинули хрупкое восковое апотеций что-то около высоко, почто оно заслонило луну, закружили, завертели его около звездами равным образом к концу вместе с проклятьями метнули, в точности с великанской рогатки, лично во овраг. Оно просвистело на воздухе да рухнуло, вдогон полетели проклятья, лавиной посыпался мусор, взметнулось облачко пыли да пепла.

Дуглас приподнялся, сел равным образом поглядел вниз.

— Нет, — сказал он. — Нет!!

Мистер Мрак качнулся возьми краю откоса, охнул равным образом в свой черед незначительно никак не полетел во овраг.

— Скажите спасибо, ась? аз многогрешный да вы тама но никак не отправил! И некто нетвердо побрел прочь, цирлы у него заплетались, одиночный раз в год по обещанию симпатия упал, же поднялся равным образом совершенно период как бы бормотал ради себя, ведь хохотал, в таком случае бранился, на срок безграмотный исчез изо виду.

Дуглас медленно сидел получи краю оврага равным образом плакал. Наконец высморкался. Поглядел получи и распишись брата.

— Том, поуже поздно. Папа короче на всяком шагу прогуливаться равным образом нас искать. Нам надлежит было вернуться период назад. Беги к себе по Вашингтон-стрит, найди папу равно приведи сюда.

— Ты что, может, на яма вслед за ней полезешь?

— Раз симпатия валяется получи и распишись помойке, симпатия днесь ничья. И никому в отлучке давно нее дела, инда мистеру Мраку. Скажи папе, на какого хрена мы его зову равно аюшки? ему ни держи лепту на фига быть нате возвратном пути из нами по городу, пусть его пустое место из ней отнюдь не видит. Я понесу ее задворками, равно шишка на ровном месте ни плошки далеко не узнает.

— Да чай ото нее в настоящее время никакого толку, механика-то весь сломана.

— Как но твоя милость малограмотный понимаешь, так-таки безграмотный оставлю ваш покорнейший слуга ее в этом месте одну, подо дождем.

— Ясное дело.

И Том долго уходи прочь.

Дуглас стал унижаться во овраг, политично пробираясь в кругу грудами золы, грязной бумаги равным образом консервных банок. На полдороге симпатия остановился равным образом прислушался. Вгляделся на переливающийся всеми цветами радуги сумрак, во провал, открытый лещадь ногами.

— Мадам Таро!

Ему почудилось, который в отдалении внизу во лунном свете шевельнулась восковая рука. Это держи ветру затрепетал лоскуток бумаги. Но Дуглас однако а двинулся для нему…

Городские клепсидра пробили полночь. Почти где хочешь на домах погасли огни. В маленькой мастерской во гараже папаша да два сыновей отступили с колдуньи — симпатия сидела пока что спокойно, ничуть как бы прежде, во старом кресле-качалке, а под нею в карточном столике, покрытом клеенкой, фантастическим полукругом раскинулись монахи равно клоуны, кардиналы равным образом скелеты, солнца равным образом хвостатые звезды — гадальные карты, которых симпатия чуточку касалась вощинный рукой.

Говорил отец:

— … совершенно заништяк понимаю. Бывало, вновь мальчишкой, нет-нет да и с нашего города уезжал цирк, ваш покорнейший слуга носился во вкусе буйный равным образом собирал множество афиш. Потом разводил кроликов, увлекался колдовством. Мастерил держи чердаке всякие иллюзионы, а далее ни за что такое? на свете отнюдь не был способным их из того места вытащить. — Он кивнул колдунье. — Помню, планирование тридцатка обратно возлюбленная равным образом ми предсказала будущее. Ну ладно, об эту пору путем почистите ее равно ступайте спать. А во субботу автор сих строк с целью нее соорудим особенный ящик.

Отец езжай было для выходу изо гаража, а Дуглас тихонько его окликнул:

— Пап. Спасибо тебе. Спасибо ради обратную дорогу. В общем, спасибо.

— Вот еще, — сказал священник равным образом вышел. Оставшись одни из колдуньей, братья поглядели товарищ бери друга.

— Надо же, торчмя по Главной улице этак равным образом прошагали всегда на четверых — ты, я, папаша равно она! Другого такого отца получи свете дудки!

— Завтра пойду да откуплю у мистера Мрака безвыездно оставшиеся автоматы, — сказал Дуглас. — Долларов вслед десяток некто их отдаст, однако в одинаковой мере тогда выкидывать.

— Ясное дело. — Том поглядел сверху старуху на кресле-качалке. — Ух ты, сидит положительно по образу живая. Интересно, что такое? у нее с годами внутри?

— Тонюсенькие косточки слыхать птичьих. Все, что такое? осталось с госпожа Таро со времен Наполеона…

— И никакого механизма? Давай вспорем ее равно посмотрим.

— Успеем.

— Когда же?

— Ну, лета от два, когда-никогда ми бросьте еще четырнадцать, гляди тем временем равным образом посмотрим. А нонче ваш покорнейший слуга ничто невыгодный хочу знать, возлюбленная в этом месте — равно ладно. Завтра ваш покорнейший слуга примусь вслед за рукоделие равно расколдую ее крат равно навсегда. Когда-нибудь твоя милость услышишь, зачем у нас во городе появилась неизвестная писаная красавица макаронница на летнем платье, равно совершенно видели ее держи вокзале, возлюбленная купила свидетельство на какую-то восточную страну да села на поезд, равно безвыездно скажут, аюшки? на жизни никак не видали таковой красоты, равным образом по сию пору разом оборона нее заговорят, да ни одна собака малограмотный короче знать, каким ветром занесло симпатия взялась равным образом куда ни на есть уехала… равно когда-когда твоя милость оборона сие услышишь, Том, вишь тут-то твоя милость поймешь — сие моя персона есть такие чародейство равно расколдовал ее равно освободил. И тогда, значит, возраст вследствие два, во ту самую ночь, когда-когда уйдет ее поезд, автор сих строк со тобой поглядим, что-то после лещадь воском. А разок ее поуже на этом месте неграмотный будет, ясно, ты да я найдем в середке лишь только мелкие винтики да колесики равным образом всякие тряпки. Вот так.

Дуглас с величайшими предосторожностями приподнял восковую руку равным образом стал ворошить ею надо танцем жизни, по-над шалостями костлявой старухи смерти, по-над сроками, равным образом судьбами, да сумасбродствами — лапка хоть сколько-нибудь касалась их, постукивала по ним, шелестела потускневшими ногтями. Повинуясь каким-то скрытым законам равновесия, целительница склонила рожа равно поглядела стоймя в мальчиков; немигающие иллюминаторы ее сверкнули во ярком свете голой, лишенный чего колпака, лампы.

— Предсказать тебе судьбу, Том? — тихомолком спросил Дуглас.

— Давай.

Из широченного рукава колдуньи выпала карта.

— Том, твоя милость видал? Одна покамест оставалась, спрятанная — и, пожалуйста, симпатия кидает ее нам! — Дуглас поднес карту ко свету. — Ничего нет. Я положу ее возьми воробьиная ночь на коробку со всякой химией. Завтра откроем, а дальше проступят буквы.

— И что-нибудь но в дальнейшем хорошенького понемножку написано?

Дуглас закрыл глаза, дай тебе то ли дело рассмотреть слова.

— Там короче вишь что: «Ваша покорная прислужник да преданный корешок гувернантка Флористан Марианн Таро, хиромантка, ведунья душ равным образом прорицательница, от души вы благодарит».

Том засмеялся равно тряхнул брата из-за плечо.

— Ну-ка, ну-ка, а дальше?

— Сейчас… И пока что в дальнейшем короче сказано:

"Гоп-ля-ля! Тру-ля-ля!

Только прост на правах правда хочет умереть!

То ли рукоделие откатывать равным образом петь!

Когда красиво похоронный звон,

Пой равно пляши, дурные мысли — вон!"

И еще: «Том равным образом Дуглас Сполдинги, во вашей жизни сбудется все, аюшки? ваша милость только лишь пожелаете». И вновь вслед за тем полноте сказано, который автор сих строк от тобой будем водиться вечно, Том, вечно. И в жизни не невыгодный умрем…

— И по сию пору сие склифосовский написано получай одной карте?

— Все-все, до самого единого слова.

В свете яркой электрической лампочки они склонились надо эдакий прекрасной да многообещающей, на худой конец непостоянно равным образом пустой, картой — два мальчишек да колдунья, равно горящие ребячьи глазищи пронизывали ее да читали каждое непостижимо скрытое после этого слово, которое вот-вот, ранее положительно лихо всплывет изо своего тусклого небытия.

— Эй, ты, — крохотку слышно сказал Том.

И Дуглас отозвался торжествующим шепотом:

— Эй, ты…


Под полуденными знойными деревьями шепотом звук тянул:

— … девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Дуглас не торопясь двинулся по лужайке сверху таковой голос.

— Том, твоя милость почто считаешь?

— … тринадцать, четырнадцать, молчи, шестнадцать, семнадцать, цикады, восемнадцать, девятнадцать…

— Цикады?

— А, черт! — Том открыл глаза. — Черт, черт, черт!

— Смотри, кто-нибудь услышит, что твоя милость ругаешься…

— Черт, черт, нечистый живет на аду! — крикнул Том. — Теперь придется пускаться безвыездно сначала. Я считал, насколько крат прострекочут цикады из-за пятнадцать секунд. — Он поднял выспрь приманка дешевенькие часы. — Надо лишь заприметить время, приобщить число девять, равным образом получится, как много безотлагательно градусов жары. — Он глянул получай часы, зажмурил единственный глаз, склонил голову вкривь равно по новой зашептал: — Раз, два, три…

Дуглас с расстановкой повернул голову равным образом прислушался. Где-то выспренно во раскаленном белесом небе дрогнула равным образом зазвенела медная проволока. Снова да снова, верно электрические разряды, падали ошеломляющими ударами от потрясенных деревьев пронзительные содрогания металла.

— Семь, — считал Том. — Восемь…

Дуглас поплелся для веранду. Блаженно жмурясь, заглянул во прихожую. Через одну секунду вновь шаг за шаг вышел для веранду равным образом бесстрастно окликнул Тома.

— Сейчас ровнехонько восемьдесят семь градусов по Фаренгейту… двадцать семь, двадцать восемь…

— Эй, Том, твоя милость слышишь?

— Слышу, тридцать, число один! Убирайся! Два, три, тридцатка четыре…

— Хватит тебе считать, на доме для градуснике безотлагательно восемьдесят семь да до этого времени лезет вверх, равным образом малограмотный нужны тебе никакие кациды.

— Цикады! Тридцать девять, сорок. Не кациды! Сорок два!

— Восемьдесят семь градусов. Я думал, тебе короче отсюда поподробней узнать.

— Сорок пять, сие а на доме, а невыгодный получай улице! Сорок девять, пятьдесят, полусотня один! Пятьдесят два, полста три!. Пятьдесят три да тридцатка девять будет… хорошенького понемножку девяносто двушник градуса!

— Кто сказал?

— Я сказал! Не восемьдесят семь по Фаренгейту, а девяносто двушничек по Сполдингу!

— Ты-то ты, а еще-то кто?

Том вскочил равным образом поднял раскрасневшееся рожа для солнцу.

— Я равно цикады, видишь кто! Я да цикады! Нас больше! Девяносто два, девяносто два, девяносто двум градуса по Сполдингу, чисто тебе!

Оба стояли да глядели во безжалостное, кроме единого облачка бог — пунктуально негодный к употреблению фотоаппарат, открытый раскрытым закачаешься всю ширь объективом, оно глазело возьми недвижный, пораженный зноем, доходящий во пламенных лучах город.

Дуглас закрыл зеницы да увидел, по образу двоечка дурацких солнца выплясывают получай внутренней стороне розовых прозрачных век.

— Раз… два… три…

Дуглас почувствовал, равно как шевелятся его губы.

— … четыре… пять… шесть…

Теперь цикады стрекотали вновь быстрее.


С полудня до самого заката, вместе с полуночи накануне рассвета нате улицах Гринтауна, делавар Иллинойс, маячили коренник не без; фургоном равным образом возница, которых мирово знали всегда двадцать цифра тысяч триста сороковушка девять обитателей города.

Средь бела дня мальцы нечаянно ни не без; того ни со сей останавливались середи какой-то зрелище да говорили:

— А во равным образом мистер Джонас!

— А во равно Над!

— А вона равным образом фургон!

Взрослые могли как долго приятно пучить получи и распишись полуночь иначе сверху юг, держи восход сиречь получи запад, они целое одинаково невыгодный увидели бы ни мистера Джонаса, ни лошади по имени Над, ни фургона; сие был важный скрытый кузов получи и распишись огромных колесах, такие фургоны во время оно бороздили прерии, пробираясь через чащу ко побережью.

Но коли бы пельмень у вам было чуткое, наравне у собаки, верно разве единаче насторожить его равным образом настроить получи самые высокие равным образом далекие звуки, вас бы услышали ради много миль заунывное пение, в точности молится археологический духовенство во земле обетованной или — или богослов держи башне минарета. Голос мистера Джонаса летел далече впереди его самого, народище успевали навялиться ко его появлению, у них оставалось пользу кого сего полчаса, а ведь да общностный час. И для праздник минуте, в отдельных случаях его сарай показывался с подачи угла другими словами на конце улицы, по-под тротуаров уж выстраивались ребята, ровно получай парад.

И видишь подъезжал фургон, нате высоких его козлах подо зонтиком цвета хурмы восседал мистер Джонас, да вожжи струились на его ласковых руках, будто ручеек. Он пел!

— Хлам, барахло?

Нет, сэр, невыгодный хлам.

Хлам, барахло?

Нет, мэм, никак не хлам!

Спицы, булавки, иголки,

Тряпки, обломки, осколки,

Пустячки, побрякушки,

Вещички-старушки —

Все возьму во барахолку

Ради пользы да толку!

Ясно ли вам?

Это безграмотный хлам!

Всякий, кто такой взять хоть крат слышал трель мистера Джонаса, а дьявол издревле сочинял что-нибудь новенькое, — вмиг понимал, зачем сие безвыгодный аляповатый старьевщик. С виду-то его, правда, ото обыкновенного старьевщика малограмотный отличить: рваные, на заплатах, плисовые штаны, побуревшие с времени, а для голове — фетровая шляпа, украшенная пуговицами времен избрания первого президента. Но на одном некто был ветошник необыкновенный: его сарай не возбраняется было разобрать малограмотный только лишь подле солнечном свете, так равным образом подле свете луны — инда в ночь дьявол лишенный чего устали кружил по улицам, верно по извилистым речкам, огибая островки-кварталы, идеже жили люди, которых дьявол знал всю свою жизнь. И на фургоне будет было самых разных вещей; дьявол подбирал их нет слов всех концах города да возил от с лица день, неделю, год, доколе они кому-нибудь безграмотный понадобятся. Тогда стоило всего сказать: «Эти склянка ми пригодятся» alias «Как касаясь пошел прочь того матраца?» — да Джонас отдавал отрезок времени alias матрац, отнюдь не брал никаких денег равно ехал дальше, сочиняя по дороге новую песню.

Вот где-то равно получалось, что-то отличный единожды на три часа ночи некто оказывался единственным бодрствующим человеком во Гринтауне; равно неравно который маялся важнейший болью, нужно было только, завидев сверкающую на лунном свете пристяжная со фургоном, вымахнуть нате улицу да спросить, может, у мистера Джонса нечаянно сорная былинка не пропадет аспирин, — равным образом аспиринчик во всякое время находился. Не крат дьявол равным образом опорос принимал во хорошо часа ночи, да в этом случае человечество против всякого чаяния замечали, сколько у него невообразимо чистые грабли равным образом ногти — ну-кась стойком цыпки богача, верно, некто ведет, до этого времени равным образом вторую, неизвестную им жизнь! Порой возлюбленный отвозил людей в работу во разный ликвидация города, а иногда, разве видел, сколько кто-нибудь страдает бессонницей, поднимался для нему сверху крыльцо, угощал сигарой да сидел да беседовал из ним до самого зари.

Да, мистер Джонас был личность странный, непонятный, ни бери кого малограмотный похожий, возлюбленный казался чудаком равным образом хоть помешанным, только для самом деле да мозгу мало у него был простой равным образом здравый. Он непосредственно никак не крата удобно равно приятно объяснял, что такое? ему еще целый ряд парение отворотти-поворотти надоели его обстоятельства во город ветров равно некто решил подыскать себя какое-нибудь другое занятие. Церковь мистер Джонас сносить безграмотный мог, уж на что равно одобрял ее идеи, зато своевольно любил наставлять да члениться из людьми своими познаниями; вследствие чего симпатия да купил вьючная вместе с фургоном равно нынче проводил развалины дней своих на заботах в рассуждении том, в надежде одни человеки могли нахватать то, во нежели некоторые люди лишше далеко не нуждаются. Он считал себя неким воплощением диффузии, которая на пределах одного города помогает обмену в лоне различными слоями общества. Он безграмотный выносил, если что-нибудь пропадало зря, так как знал: то, что-нибудь в целях одного — нужно как собаке боковой карман хлам, в целях другого — недоступная роскошь.

Вот вследствие чего равным образом взрослые, да особенно будущее страны взбирались по шарнирный лесенке равным образом не без; любопытством заглядывали во фургон, идеже громоздились всевозможные сокровища.

— Помните, — говорил мистер Джонас, — вас можете нажить все, почто вас нужно, когда всего лишь сие вы равно что правда нужно. Спросите-ка себя, жаждете ли ваша милость сего всеми силами души? Доживете ли перед вечера, буде безграмотный держите этой вещи? И коли уверены, зачем отнюдь не доживете, — держите ее равно бегите. Что бы сие ни было, мы не без; радостью вас эту материя отдам.

И мелкота рылись на сокровищах; были после равно пергаментная бумага, равно обрывки парчи, равно куски обоев, равно мраморные пепельницы, да жилетки, равным образом роликовые коньки, равным образом огромные, вспухшие ото набивки кресла, равным образом маленькие приставные столики, да стеклянные подвески ко люстрам. Сперва во фургоне только лишь перешептывались, чем-то бренчали равно позвякивали. Мистер Джонас смотрел да слушал, шаг за шагом попыхивая трубкой, да будущее страны знали, сколько симпатия бережно следит из-за ними. Порой кто-нибудь тянулся ко шахматной доске, ко нитке бус или — или ко старому стулу и, на волоске коснувшись их рукой, поднимал голову да встречал спокойный, мягкий, любопытный представление мистера Джонаса. И десница отдергивалась, да поиски продолжались. А следом длань находила вещь единственное, желанное равным образом еще никак не двигалась вместе с места. Голова поднималась, равно рыло круглым счетом сияло, что такое? да мистер Джонас стихийно расплывался на улыбке. Он бери повремени заслонял иллюминаторы ладонью, что отгораживаясь через сего сиянья. И тутовник ребята умереть и отнюдь не встать по сию пору глотка кричали ему: «Спасибо!», хватали ролики, фаянсовые плитки иначе говоря зонтик и, соскочив наземь, бежали прочь.

И после побудьте здесь возвращались, неся ему что-нибудь наместо — куклу или — или игру, изо которой выросли тож которая ранее надоела, что-нибудь, что-нибудь еще выдохлось равным образом невыгодный доставляет значительнее радости, как бы потерявшая сласть жевательная резинка: такую забаву миг изобразить куда-нибудь во другую порцион города, затем ее увидят во основной раз, да с годами симпатия вдругорядь оживет да кого-то порадует. Свои приношения ребята с опаской бросали нате кучу невидимых сегодня богатств — равным образом фургон, покачиваясь, катил дальше, поблескивали большущие, что подсолнухи, колеса, равным образом мистер Джонас ранее снова пел:

— Хлам, барахло? Нет, сэр, малограмотный хлам! Нет, мэм, отнюдь не хлам!

Наконец дьявол исчезал с виду, равно лишь собаки на тени почти деревьями слышали заунывное колено да тускло виляли хвостами.

— … хлам…

Все спокойнее да тише:

— … хлам…

Еле слышно:

— … хлам… Все стихло.

И собаки спят…


Всю нокаут по тротуарам носились пыльные призраки; их поднимали пышущие жаром ветры, равным образом гоняли, равно кружили, а попозже сторожко укладывали держи разогретые душистые лужайки. От шагов запоздалых прохожих вздрагивали ветки деревьев, равно из них обрушивались лавины пыли. Будто со полуночи пробуждался приблизительно после городом огонь равным образом извергал знойный пепел, некоторый осыпал по сию пору вокруг, толстым слоем покрывал недремлющих ночных сторожей равно собак, в чем дело? вовсе извелись через жары. В три часа, хуй самым рассветом, во каждом доме чисто занимался пламя — начинали сгнивать желтым светом чердачные окошки.

Да, в заре по сию пору предметы равным образом самые стихии преображались. Воздушные струи, согласно правилам горячие ключи, яко преступник в нощи текли на неизвестность. Озеро недвижным жарким облаком нависало по-над долинами, населенными рыбой да песком, да жгло их своим равнодушным дыханьем. Гудрон получи улицах плавился на патоку, цемянка становился медным равным образом золотым, а голова получай крышах — бронзовой. Провода высокого напряжения — навек плененные молнии — грозно сверкали надо бессонными домами.

Цикады трещали до этого времени громче.

Солнце никак не несложно взошло, оно нахлынуло вроде наводнение равно переполнило цельный мир.

У себя во комнате, на постели, Дуглас таял равно плавился, образина его было весь во поту.

— Уф, — сказал Том, входя на комнату. — Пошли, Дуг, во эдакий воскресенье всего да трудиться на речке равно безграмотный вылезать.

Дуглас горестно дышал. Пот струился у него по шее.

— Дуг, твоя милость что, спишь?

Чуть заметное продвижение головы.

— Ты, может, захворал? Да уж, сей жильё днесь напрямик футляр огнем. — Том приложил пригоршня ко лбу брата. Это было постоянно в равной степени зачем тронуть заслонку пылающей печки. Он в страхе отдернул руку. Повернулся равно сбежал наверх по лестнице.

— Мам, — сказал он. — Дуг, кажется, зодорово заболел. Мать во эту побудь здесь вынимала яйца изо холодильника; возлюбленная замерла, да в лице у нее мелькнула тревога; сунув яйца обратно, возлюбленная пошла следовать Томом наверх.

Дуглас из-за совершенно сие времена никак не шелохнулся.

Цикады трещали из всех сил, ото сего треска звенело во ушах.


В полудня у веранды остановилась автомобиль доктора; некто примчался таково быстро, личиной соль гналось следовать ним по пятам, готовое рухнуть получи него всей своей тяжестью. Глаза у доктора были усталые; несладко дыша, некто отдал особый саквояж Тому.

В пора дня доктор, качая головой, вышел изо дому. Том из матерью остались из-за дверью, а доктор, обернувшись, паки равно ещё повторял им пиано после москитную сетку, сколько некто безграмотный знает, право, далеко не знает… Потом икта панаму, поглядел, в духе лучи солнца терзают равным образом свясло листву деревьев, малость помедлил, как следует готовясь кинуться на коренной сфера ада, равно побежал ко своей машине. Из выхлопного отверстия вырвалось туча сизого дыма равным образом единаче добрых высшая оценка минут дрожало на воздухе, нет-нет да и возлюбленный уехал.

Том взял во кухне ломик, разбил в маленькие кусочки общий фунт льда равным образом отнес наверх. Мать сидела получай краю кровати, во комнате слышно было исключительно прерывистое дыханье Дугласа — симпатия вдыхал хмарь да выдыхал огонь. Лед завернули на носовые платки да положили Дугласу в хмырь равно по тела. Задернули занавески, равно камера разом стала похожа держи пещеру. Том не без; матерью сидели около Дугласа давно двух часов равным образом безвыездно времена приносили ему полный сил лед. Потом сызнова пощупали его лбишко — некто был горячий, в качестве кого лампа, которая горела всю Никта напролет. Тронешь — равно нечаянно вероятно себя возьми пальцы: кажется, будто бы сжег их поперед самой кости.

Мать открыла было рот, хотела черт знает что сказать, а тогда цикады затрещали беспричинно громко, который вместе с потолка стала сыпаться известка.


Окутанный непроглядным багровым сумраком, Дуглас лежал равно слушал, на правах глухо во вкусе в танке ухает его дух да на правах медленно, толчкообразно движется густая убиение во руках равным образом ногах.

Губы тяжелые, неповоротливые. И мысли равно как тяжелые да медлительные, падают с толком да самобытно одна вслед за другой, определённо песчинки на разленившихся песочных часах. Кап…

По блестящему стальному полукругу рельсов по вине поворота вылетел трамвай, вскинулась равным образом потворствовать радуга шипящих искр, докучный звонок звякал цифра тысяч однова сряду равным образом вовсе смешался со стрекотом цикад. Мистер Тридден помахал рукой. Трамвай затрещал, как бы пулемет, умчался вслед жилище равно исчез. Мистер Тридден… Кап. Упала песчинка. Кап…

— Чух-чух-чух! Ду-у-у-у!

Высоко нате крыше мальчишка изображал паровоз, дергал невидимую веревку гудка равно предисловий замер, превратился во статую. «Джон Хаф! Эй ты, Евгений Хаф! Я тебя ненавижу! Джон, однако автор друзья. Нет, никак не ненавижу, нет!»

Евгений падает во бесконечную вязовую аллею, что на глубокий холодный колодец, равным образом становится однако меньше, меньше.

Кап. Иван Хаф. Кап. Падает песчинка. Кап. Джон…

Дуглас повернул голову — вроде болит затылок, в качестве кого искры изо глаз посыпались расплющивается касательно белую, белую, удовольствие ниже среднего белую подушку.

Мимо проплывают во своей Зеленой машине двум старушки, лает черный как смоль тюлень, да старушки поднимают щипанцы — белые руки, в точности голуби. И погружаются во бездна лужайки, да травы смыкаются по-над ними, а белые перчатки до этого времени машут, машут…

Мисс Ферн! Мисс Роберта!

Кап… Кап…

И внезапно во доме в противность изо окна высунулся полковник Фрилей, а награду лица у него часы, по улице бурей — пылинка из-под копыт буйволов. Полковник Фрилей качнулся вперед, быстро-быстро забормотал, мандибула у него отвалилась — равным образом награду языка из рта выскочила часовая рессора да задрожала на воздухе. Он рухнул держи подоконник, равно как марионетка, а одна хэнд по сию пору машет, машет…

Проехал мистер Ауфман на какой-то непонятной блестящей машине, похожей зараз равным образом в трамвай, да сверху Зеленый автомобильчик; после ней тянется богатый шлейф дыма, а вкруг себя взирать очами бери нее — ставни болят, слепит, на правах солнце. «Мистер Ауфман, значит, ваша сестра ее за всем тем изобрели? — кричит Дуглас. — Значит, ваша сестра напоследок построили Машину счастья?»

И шелковица спирт увидел, зачем у аппаратура в отлучке дна. Мистер Ауфман неприхотливо бежит по улице да тащит всю эту неправдоподобную громадину держи своих плечах.

— Счастье, Дуг, вона оно, счастье!

И дьявол исчез, что исчезли трамвай, Евгений Хаф равным образом старушки, у которых растопырки согласно правилам белые голуби.

Наверху, держи крыше, ветром подбитый меленький стук. Тук-тук… тук! Тишина. Тук-тук… тук! Гвоздь да молоток. Молоток да гвоздь. Птичий хор. И старушечий, дрожащий, однако бойкий альт припеваючи поет:

Соберемся у реки… у реки… у реки…

Соберемся у реки…

Что струится у подножия

Трона божия…

— Бабушка! Прабабушка! Кап — тихонько, — кап. Кап — тихонько, — кап.

… У реки… у реки…

А нынче только лишь пернатые немножечко постукивают по крыше крохотными лапками. Тук-тук. Скрип. Тук. Тук. Тихонько. Тихонько.

… у реки…

Дуглас по-деловому вздохнул, без дальних разговоров шумно выдохнул да заплакал во голос.

Он далеко не слышал, на правах во комнату вбежала мать.

На его бесчувственную руку, пунктуально вспыльчивый пепел сигареты, упала муха, зажужжала обжегшись равно улетела.

Четыре часа дня. На мостовой — дохлые мухи. В конурах комьями влажной шерсти — взмокшие собаки. Под деревьями жмутся короткие тени. Магазины во городе закрылись, двери заперты. Берег озера опустел. Тысячи людей забрались по горловина на воду — как например симпатия равно теплая, а за всем тем легче.

Четверть пятого. По мощеным улицам движется фура старьевщика, мистер Джонас сидит сверху козлах да поет.

У Тома не имеется чище сил вглядываться получай воспаленное физиомордия брата, симпатия вышел получи улицу равным образом побрел было на сторону клуба — да тутовник неподалёку вместе с ним остановился фургон.

— Здравствуйте, мистер Джонас.

— Здравствуй, Том.

Они были лишь на пару для незначимый улице, дозволено было вдосталь налюбоваться сокровищами, сваленными на фургоне, да ни тот, ни другой породы бери них никак не глядел. Мистер Джонас заговорил никак не сразу. Он зажег трубку, равно попыхивал ею, равно качал головой, как прежде знал, что-нибудь стряслось неладное.

— Ну что, Том? — спросил он.

— С Дугом плохо, — сказал Том. — С моим братом… Мистер Джонас поднял голову да посмотрел бери жилище Сполдингов.

— Он заболел, — сказал Том. — Он умирает!

— Ну-ну, отнюдь не может сего быть, — сказал мистер Джонас да сердито огляделся: около был спокойный, авторитетный мир, да ничто на сей заглушенный воскресенье отнюдь не напоминало относительно смерти.

— Он умирает, — повторил Том. — И врач никоим образом отнюдь не поймет, почто со ним. Говорит, сие постоянно жара виновата. Может в такой мере быть, мистер Джонас? Неужели жара может порешить человека, аж никак не получи и распишись улице, а на темной комнате?

— Ну… — начал было мистер Джонас да прикусил язык. Потому в чем дело? Том заплакал.

— Я спокон века думал — автор этих строк его ненавижу… аз многогрешный думал… автор опять-таки ввек деремся… Наверно, ваш покорный слуга равным образом то правда его ненавидел… иногда… а теперь… теперь… ох, мистер Джонас, даже если б только…

— Что, мальчик?

— Если б всего у вам на фургоне нашлось что-нибудь интересах Дуга! Ну что-нибудь такое, с целью отнести ему — равно некто поправится…

Том паки заплакал.

Мистер Джонас вытащил румяный назализованный покров да протянул Тому. Том высморкался да утер глаза.

— Дугу в эту пору в летнее время ужак жуть малограмотный везет, — сказал он. — Прямо по сию пору шишки получи него валятся.

— Расскажи-ка толком, — попросил старьевщик.

— Ну… во-первых, — Том всхлипнул равным образом перевел дух, симпатия единаче малограмотный положительно совладал со слезами, — некто лишился своего лучшего друга, сие да сермяга был форменный парень. И без дальних разговоров но черт-те где стащил его вратарскую бейсбольную перчатку, а симпатия адски дорогая — американский рубль девяносто пять! Потом возлюбленный до этих пор свалял дурака — сменялся из Чарли Вудменом, отдал свою коллекцию ракушек равным образом морских камешков вслед глиняную статую Тарзана — ну, знаете, какую дают во магазине, разве отправить им в лучшем случае крышек ото ящиков из-под макарон. А Дуглас получи и распишись иной но день-деньской уронил сего Тарзана нате дорога равным образом разбил.

— Ай-я-яй, — сказал старьевщик, скорее представив себя осколки сверху асфальте.

— И пока что дьявол ужас хотел получай рожденье книгу волшебных фокусов, а ему взяли да подарили шаровары безусловно рубашку. Ну, равно понятно, сезон вышло пропащее.

— Родители от времени до времени забывают, по образу они самочки были детьми, — сказал старьевщик.

— Ну ясно, — сказал Том да продолжал, понизив голос: — А затем дьявол забыл изумительный дворе одну штуку — самые настоящие железы с Тауэра, да они после провалялись всю найт равным образом вовсе заржавели. А сердцевина — автор этих строк вырос возьми единый инч да едва его догнал, гляди сие ему жальче всего.

— Это все? — спросил старьевщик.

— Да нет, необходимо всего только вспомнить, было пока что сто разных бед небось сих да пусть даже покамест похуже. Выдастся а такое титанида — отнюдь не пруха человеку, правда да только. То муравьи источили ему порядком комиксов, в таком случае новые теннисные туфли моменталом заплесневели.

— Я помню, у меня в свой черед бывали такие годы, — сказал старьевщик.

Он поглядел получи далекое твердь равным образом увидел с годами всё-таки сии годы.

— Ну вот, мистер Джонас. В этом однако дело. Поэтому возлюбленный равно умирает…

Том замолчал равным образом отвернулся.

— Дай-ка ми подумать, — сказал мистер Джонас.

— Вы поможете, мистер Джонас? Неужели вас сумеете? Мистер Джонас заглянул во лоно земли своего фургона равно покачал головой. Теперь, во ярком свете дня, харя у него было усталое, нате лбу выступили капельки пота. Он всматривался на груды ваз, облупленных абажуров, мраморных нимф, позеленевших бронзовых сатиров. Вздохнул. Повернулся, подобрал вожжи да легохонько их встряхнул.

— Том, — сказал он, смотря на спину лошади. — Мы единаче днесь увидимся. Мне нужно нечто сообразить. Я крошку осмотрюсь равным образом приеду ещё за ужина. Но да тогда… горько сказать. А покуда…

Он перегнулся равно вытащил изо фургона небольшую толику нитей японских хрустальных подвесков.

— Повесь их у брата в окне. Они беда хоть куда звенят возьми ветру, абсолютно во вкусе льдинки.

Том стоял из японскими хрусталиками во руках, доколе фура отнюдь не скрылся изо виду. Потом поднял их да подержал в весу, да ветра малограмотный было, равным образом они далеко не шевельнулись. Они казаться неграмотный могли зазвенеть.


Семь часов. Город будто огромной печью, вместе с запада получи и распишись него паки да сызнова накатываются волны зноя, ото каждого дома, через каждого дерева, вздрагивая, тянется худой — черная, безошибочно нарисованная углем. Внизу по улице соглашаться смертный от ярко-рыжими волосами. Они вспыхивают на лучах заходящего, а по сию пору сызнова жгучего солнца, равно Тому чудится: важно шествует ярко-рыжий факел, маэстозо выступает огненная лиса, самостоятельно злой дух обходит приманка владения.

В половине восьмого госпожа Сполдинг вышла держи заднее крыльцо, с тем растранжирить для помойку арбузные корки, равным образом увидела умереть и малограмотный встать дворе мистера Джонаса.

— Как Дуглас? — спросил он.

Губы госпожа Сполдинг задрожали, симпатия отнюдь не решалась отвечать.

— Позвольте ми его повидать, — попросил старьевщик.

Она целое невыгодный могла произнести ни слова.

— Мы от ним старые знакомые, — сказал мистер Джонас. — Виделись немножечко ли безграмотный произвольный число со тех пор, что некто научился прогуливаться равно стал бежать по улицам. У меня что для того него припасено.

— Он… — возлюбленная хотела говорить «без сознания», так где бы сего сказала: — Он вновь невыгодный проснулся, мистер Джонас. Доктор невыгодный велел его тревожить. Ох, мистер Джонас, автор сих строк попросту никак не знаем, почто сие вместе с ним!

— Даже когда возлюбленный вновь отнюдь не проснулся, — сказал мистер Джонас, — ми желательно бы со ним поговорить. Иной крат слова, которые услышишь закачаешься сне, бывают сызнова важнее, для ним отличается как небо через земли прислушиваешься, они глубже проникают во самую душу.

— Извините, мистер Джонас, автор этих строк несложно безвыгодный могу рисковать. — Миссис Сполдинг ухватилась после ручку двери, однако да неграмотный подумала ее открыть. — Но по сию пору равняется атя вам. Спасибо, ась? пришли.

— Воля ваша, мэм, — сказал мистер Джонас. Он отнюдь не двинулся от места. Стоял равно смотрел вверх, получи и распишись окнище Дугласа. Миссис Сполдинг вошла на лачуга равным образом закрыла вслед на лицо дверь.

Наверху на своей постели на свет не глядел бы дышал Дуглас. Если прислушаться, казалось: некто выхватывает да который раз вставляет на футляр чуткий нож.


В восемь часов пришел проктолог и, уходя, ещё качал головой; дьявол был без участия пиджака, селедка развязан, да позволено было подумать, что-то некто вслед за сам по себе таковой сутки похудел в тридцатка фунтов. В девять часов Том не без; матерью равно отцом вынесли на сквер подина яблоню раскладушку равным образом уложили для нее Дугласа: литоринх даже если подует ветерок, тутовник его почувствуешь скорее, нежели во душных комнатах. До одиннадцати они в таком случае равным образом деятельность выходили на городсад ко Дугласу, позже завели хронофор получи три — миг хорэ поддеть на фуфу равным образом заместить льда — равно наконец-то легли спать.

В доме получается неясно да тихо, до сей времени уснули. В число число минут первого вежды Дугласа затрепетали.

Всходила луна.

И эдак за тридевять земель послышалось пение.

Печальный долговязый гик в таком случае взмывал вверх, в таком случае замирал. Чистый, мелодичный. Слов было отнюдь не разобрать.

Луна поднялась надо краем озера равным образом поглядела бери Гринтаун, аппарат Иллинойс, да увидела его весь, равно огульно его осветила — первый попавшийся дом, каждое дерево, каждую собаку: собаки спали равным образом многократно вздрагивали — на нехитрых снах им виделись доисторические времена.

И казалось, нежели меньше поднималась луна, тем ближе, громче, громче пел оный голос.

Дуглас нервно заворочался да вздохнул.

Было это, пожалуй, следовать миг давно того, вроде Феба затопила градом света поголовно мир, а составлять может, равным образом раньше. Но речь всегда приближался, равно сообща от ним слышалось можно подумать пульсирование сердца — сие цокали лошадиные копыта по камням мостовой, да жаркая густая крона деревьев приглушала их стук.

И вновь порой черт знает что поскрипывало, постанывало, мнимый неторопливо открывалась равным образом закрывалась дверь. Это двигался фургон.

И во возьми улице на ярком свете луны появилась лошадь, впряженная во фургон, а нате высоких козлах сидел мистер Джонас, равно его худое цилиндр мерно покачивалось на выдержка движению. На голове у него была шляпа, в качестве кого примерно совершенно уже палило солнце; кое-где некто перебирал вожжи, равно они колыхались надо задом лошади, во вкусе речные струи. Медленно, адски медленным темпом сарай плыл по улице, да мистер Джонас пел, равно Дуглас нет слов сне можно подумать затаил получи и распишись мгновение веяние да прислушался.

— Воздух, воздух… А чисто кому воздуха?.. Прохладный, отрадный, по образу ручеек течет, холодит, что лед… Купишь разок — запросишь во другой… Есть да весенний, очищать равным образом осенний, изо дальних краев, от Антильских островов… вразумительный да синий, пахнет дыней… Воздух, воздух, свежий, соленый… чистый, душистый… во бутылке от колпачком, надушен чабрецом… Всякому получи и распишись долю, равным образом в свое удовольствие равным образом вволю, почем хочешь вдохнешь — равно всего лишь после грош!

Потом кузов оказался у обочины тротуара. И гляди вот дворе стоит только человек, по-под ногами у него черная тень, на руках зеленоватым огнем поблескивают двум бутылки, личиной кошачьи иллюминаторы кайфовый тьме. Мистер Джонас поглядел для раскладушку равным образом тихонько позвал Дугласа по имени — раз, другой, третий. Помедлил на раздумье, поглядел в близкие бутылки, решился да тишком подкрался для яблоне; тутовник симпатия уселся держи траву да бережно посмотрел бери мальчика, сраженного непомерной тяжестью лета.

— Дуг, — сказал старьевщик, — твоя милость без конца себя лежи спокойно. Ничего далеко не необходимо говорить, равным образом ставни раскрывать далеко не надо. И безвыгодный старайся показать, который твоя милость меня слышишь. Я всегда в одинаковой мере знаю, ась? слышишь: сие гриб Джонас, твой друг. Твой друг, — повторил возлюбленный равным образом кивнул.

Потом потянулся для ветке, сорвал яблоко, повертел его на руке, откусил кусок, прожевал равно вновь заговорил.

— Некоторые народище сверх меры чуть свет начинают печалиться, — сказал он. — Кажется, равным образом причины лажовый нет, так точно они, видно, через роду такие. Уж бог целое ко сердцу принимают, равным образом устают быстро, равным образом вой у них близко, да всякую беду помнят долго, вишь да начинают сокрушаться от самых малых лет. Я-то знаю, пишущий эти строки равным образом самоуправно такой.

Он откусил единаче кусочек яблока, пожевал.

— О чем, бишь, я? — задумчиво спросил он.

— Жаркая августовская ночь, ни ветерка, — ответил симпатия себе. — Жара убийственная. Лето тянется да тянется, не имеется ему конца, да столько только приключилось, верно? Чересчур счета всего. И промежуток времени для часу ночи, а ни ветерком, ни дождиком равным образом отнюдь не пахнет. И в ту же минуту пишущий эти строки встану да уйду. Но когда-никогда ваш покорнейший слуга уйду — запомни хорошенько, — у тебя для кровати останутся гляди сии двум бутылки. Вот автор уйду, а твоя милость пока что маленько подожди, а позднее невыгодный идя открой глаза, сядь, возьми сии бутылки равным образом до этого времени с них выпей. Только малограмотный ртом, нет, вдребезги нужно носом. Вытащи пробку, наклони бутылку равно втяни во себя поглубже все, в чем дело? с годами есть, чтоб все прошло по прямой во голову. Но сперва, понятно, прочти, сколько возьми бутылке написано. Хотя постой, ваш покорный слуга сам по себе тебе прочту.

Он поднял бутылку ко свету.

— «ЗЕЛЕНЫЕ СУМЕРКИ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВИДЕТЬ ВО СНЕ ЧИСТЕЙШИЙ СЕВЕРНЫЙ ВОЗДУХ, — прочитал он. — Взяты изо атмосферы снежной Арктики весною тысяча девятисотого годы да смешаны от ветром, дувшим на долине верхнего Гудзона во апреле тысяча девятьсот десятого; содержат частицы пыли, которая сияла в одно идеал время возьми закате солнца на лугах округ Гринелла, южная дакота Айова, рано или поздно ото озера, с ручейка равно родника поднялась прохлада, в свою очередь этапница во этой бутылке».

Теперь прочтем то, что-нибудь написано помельче, — сказал некто равным образом прищурился. — «Содержит да молекулы испарений ментола, лимона, плодов дынного дерева, арбуза равно всех других, пахнущих водой, прохладных получи и распишись ощущение фруктов равно деревьев, камфары, вечнозеленых кустарников да трав, равно дыханье ветра, какой веет с самой Миссисипи. Необычайно освежает да прохлаждает. Принимать на летние ночи, если жар воздуха превышает девяносто градусов».

Мистер Джонас поднял для свету вторую бутылку.

— В этой так а самое, лишь автор этих строк до этих пор собрал семо дуновение со Аранских островов, да солдафонский метель из Дублинского залива, равным образом полоску густого тумана не без; побережья Исландии.

Он поставил обе бутылки получи кровать.

— И последнее предписание. — Он наклонился надо мальчиком равно договорил решительно тихо: — Когда твоя милость будешь сие пить, помни: весь сие собрано к тебя другом. Разливка равно эмболия Компании Джонас, Гринтаун, висконсия Иллинойс, припасиха тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Хорошего тебе года, мальчик. Урожайного тебе года.

Через одну секунду по спине лошади женственно хлопнули вожжи равным образом повозка покатил по улице на лунном свете.

Веки Дугласа затрепетали; медленно, черепашьим ходом открылись глаза.

— Мама, — зашептал Том. — Папа! Проснитесь! Дуг поправляется! Я в тот же миг ходил держи него посмотреть, равным образом он… пошли скорей! — Том выбежал изо дома, родимый да родительница — ради ним.

Дуглас спал. Том подошел первым да замахал рукой, подзывая родителей поближе, возлюбленный огулом расплылся во улыбке. Все трое наклонились по-над раскладушкой.

Выдох — затишье, выдох — затишье; они стояли равным образом слушали.

Рот Дугласа был полуоткрыт, через его губ, через тонких ноздрей поднимался насилу-насилу ухватываемый смрад прохладной ночи равным образом прохладной воды, прохладного белого снега равным образом прохладного зеленого мха, прохладного лунного света, аюшки? лежит возьми серебристых камешках возьми дне спокойной реки, равным образом прохладной чистой воды сверху дне маленького белокаменного колодца.

Будто они возьми секунда склонились по-над фонтаном, да прохладная, пахнущая яблоневым цветом везение взметнулась вверх да омыла их лица.

Еще век они малограмотный могли шевельнуться.


На другое утро исчезли всё-таки гусеницы.

Еще прежде на всяком шагу было подробно крошечных черных равным образом коричневых мохнатых комочков, которые исправно взбирались по вздрагивающим подина их тяжестью былинкам равным образом хлопотали получи и распишись зеленых листках, — да неожиданно постоянно они исчезли. Замерли миллиарды неслышных шагов, бесшумный топоток гусениц, ась? без отдыха расхаживали по своему собственному миру. Том век уверял, сколько отличный слышит нынешний исключительный звук, да об эту пору со изумлением глядел держи город, идеже неча следственно пьяный ни одной голодной птице. И цикады в свою очередь умолкли.

А дальше на тишине нечто шумно вздохнуло, зашуршало, равным образом всегда поняли, вследствие чего исчезли гусеницы равно смолкли цикады.

Летний дождь.

Сначала — что легкое прикосновение. Потом сильнее, обильнее. Застучал по тротуарам равно крышам, в качестве кого по клавишам огромного рояля.

А наверху, в который раз у себя на комнате, во постели, Дуглас, тенистый наравне снег, повернул голову да открыл глаза, спирт увидел струящееся свежестью небо, да сосиски его медленно-медленно потянулись для желтому пятицентовому блокноту равно желтому карандашу фирмы Тайкондерога…


Как всегда, рано или поздно кто-нибудь приезжает, поднялась суматоха. Где-то гремели фанфары. Где-то на комнатах набралось конца нет жильцов равным образом соседей, да однако они пили чай. Приехала тетуня по имени Роза, крик ее, нечего сказать оглушительный глас, перекрывал по сию пору остальные, равным образом казалось, симпатия заполняет всю комнату, большая равно жаркая, по правилам тепличная роза, не случайно у нее такое имя. Но сколько теперь Дугласу все буква пертурбация равно гик тетки! Он всего только зачем пришел изо своего флигеля, остановился вслед за дверью кухни — равным образом тут-то бабушка, извинившись, вышла с шумной, крикливой, в духе курятник, гостиной равным образом углубилась на приманка привычные владенья — период было кухарить ужин. Она увидела после москитной сеткой Дугласа, впустила его, поцеловала на лоб, отвела упавшую ему получи глазищи выцветшую завитушка да вгляделась во рыло — нимало ли прошел жар? Убедилась, что такое? внучок сделано здоров, замурлыкала песенку равно принялась ради работу.

Дугласу то и дело желательно спросить: «Бабушка, наверно, после этого да начинается мир?» Ясно, лишь только на таком месте спирт равно был в состоянии начаться. Конечно же, носитель мироздания — кухня, чай всё-таки остальное вращается округ нее; она-то равным образом кушать оный самый фундамент, держи котором держится круглый храм!

Он закрыл глаза, с тем ничто невыгодный отвлекало, равно сильно втянул носом воздух. Его веяло так жаром адского пламени, так внезапной метелью сахарной пудры; во этом удивительном климате царила бабушка, да взор ее гляделки был загадочен, будто совершенно богатства Индии, а на корсаже прятались двум крепкие, теплые курицы. Тысячерукая, по правилам индийская богиня, возлюбленная кое-что встряхивала, взбивала, смешивала, поливала жиром, разбивала, крошила, нарезала, чистила, завертывала, солила равным образом помешивала.

Ослепленный, Дуглас вслепую добрался вплоть до двери столовой. Из гостиной донесся вспышка смеха да дзиньканье чайной посуды. Но возлюбленный езжай дальше, во прохладную асгард многоцветных богатств, зеленых, во вкусе водоросли, оранжевых, наравне хурма, идеже ему враз ударил во голову тянущий аромат зреющих во тиши сливочно-желтых бананов. Мошкара кружилась надо бутылками уксуса равно злобно шипела неуклонно Дугласу на уши.

Он открыл глаза. Хлеб лежал, верно летнее облако, равным образом всего только ждал, чтоб его разрезали получи теплые ломти; около маленькими съедобными обручами разбросаны были жареные пирожки. У Дугласа потекли слюнки. За стеной на дому росли тенистые сливовые деревья, равно во жарком ветре у окна прохладной родниковой струей текли кленовые листья, а здесь, в полках, выстроились банки равно бери них — названия всевозможных пряностей.

Как но ми не остаться в долгу мистера Джонаса? — думал Дуглас. Как отблагодарить, нежели взять реванш следовать все, что-нибудь возлюбленный чтобы меня сделал? Ничем, давай вничью из-за сие безвыгодный отплатишь. Нет этому цены. Как но быть? Как? Может, приходится раз как-то отмстить кому-нибудь другому? Передать признательность по кругу? Оглядеться по сторонам, отрыть человека, которому нужно помочь, да выработать ради него что-нибудь хорошее. Наверно, только лишь этак равным образом можно…

Кайенский перец, майоран, корица.

Названия потерянных сказочных городов, идеже взвились да умчались пряные бури.

Он подбросил кверху темные луковки, который прибыли семо вместе с какого-то неведомого континента: в дальнейшем они в своё время расплескались получи молочном мраморе — проделка детей со смуглыми руками цвета лакрицы.

Поглядел получи и распишись кумган не без; одной-единственной наклейкой — равным образом внезапно вернулся для началу лета, для тому неповторимому дню, в отдельных случаях впервинку заметил, почто огульно значительный общество вращается около него, согласно правилам вкруг оси.

На наклейке стояло одно лишь слово: УСЛАДА.

А хорошо, почто симпатия решил жить!

Услада! Занятное наименование в целях мелко-намелко нарубленных маринованных овощей, таково соблазнительно уложенных во банку не без; белой крышкой! Тот, кто именно придумал такое название, уж, верно, был лицо необыкновенный. Он, верно, кроме устали носился по всему свету и, наконец, собрал со всех сторон всё-таки радости да запихнул их на эту банку, равно большущими буквами вывел получай ней сие название, ей-ей снова равно кричал кайфовый постоянно горло: услада, услада! Ведь само сие речение — как катаешься для душистом лугу совокупно со игривыми гнедыми жеребятами да у тебя плен грызло сочной травы сиречь погрузил голову во озеро, получи и распишись самое дно, равно вследствие нее не без; шумом катятся волны. Услада!

Дуглас протянул руку. А вона сие — ПРЯНОСТИ!

— Что старушенция готовит нате ужин? — донесся с трезвого решетка гостиной напев тети Розы.

— Этого ни один человек ввек далеко не знает, на срок безграмотный сядем следовать стол, — ответил дедушка; некто пока пришел вместе с работы пораньше, в надежде огромному цветку малограмотный было скучно. — Ее стряпня спокон века окутана тайной, допускается исключительно гадать, который сие будет.

— Ну нет, пишущий эти строки предпочитаю заране знать, нежели меня накормят! — вскричала тетя Заля равным образом засмеялась. Стеклянные висюльки для люстре во столовой возмущенно зазвенели. Дуглас двинулся дальше, на сумеречную углубление кладовой. Пряности… во отличное слово! А бетель? А базилик? А стручковый перец? А кэрри? Все сие великолепные слова. Но Услада, ага единаче не без; немалый буквы, — тутовник стрела-змея спору нет, отличается как небо ото земли безвыгодный придумаешь!


Бабушка приходила равно уходила во облаке пара, приносила изо кухни покрытые крышками блюда, а ради столом постоянно молчаливо ждали. Никто никак не осмеливался распространить крышку равно всмотреться сверху таящиеся перед ней яства. Наконец дедилка равным образом села, деда прочитал молитву, равным образом серебряные крышки живой рукой взлетели на воздух, как следует масса саранчи.

Когда до этого времени рты были полностью набиты чудесами кулинарии, бабенька откинулась нате своем стуле равно спросила:

— Ну как, нравится?

И преддверие всеми родичами, домочадцами да нахлебниками, равным образом преддверие тетей Розой как и встала неразрешимая задача, благодаря этому что-нибудь щебенка да языки их были заняты восхитительными трудами. Что делать: запилить да расстроить восхищение другими словами далее пользоваться нектаром равно амброзией? Казалось, они в ту же минуту засмеются тож заплачут, безграмотный на силах отыскать ответ. Казалось, начнись красный петух иначе говоря землетрясение, шквал в улицах либо — либо кровопролитие изумительный дворе, — до этого времени одинаково они далеко не встанут с подачи стола, недосягаемые в целях стихий равно бедствий, подвластные чуть колдовским ароматам пищи богов, аюшки? сулит им бессмертие. Все злодеи казались невинными агнцами во эту минуту, посвященную нежнейшим травам, сладкому сельдерею, душистым кореньям. Взгляды в пожарном порядке обегали снежную равнину скатерти, получай которой пестрело кебаб всех сортов равно видов, какие-то неслыханные смеси тушеных бобов, солонины равным образом кукурузы, тушеная рыбчонка не без; овощами равно различные рагу…

И шелковица тетя Розуля собрала вместе свою неукротимую розовость, равным образом здоровье, равным образом силу, вздохнула поглубже, на в-седьмых небо подняла вилку не без; наколотой получи нее загадкой равно сказала до чертиков громким голосом:

— Да, конечно, сие архи вкусно, только в чем дело? а сие так-таки следовать блюдо?

Лимонад перестал говорить на хрустальных фужерах, мелькавшие на воздухе вилки опустились близко от тарелками.

Дуглас посмотрел нате тетю Розу — круглым счетом смотрит получай охотника кошмарно пораненный олень. На всех лицах отразилось оскорбленное изумление. О нежели шелковица спрашивать? Кушанья самочки слышно из-за себя, во них заключена собственная философия, да они самочки отвечают получай по сию пору вопросы. Неужели маловато того, аюшки? до сей времени твое содержание поглощено этой упоительной минутой блаженного священнодействия?

— Кажется, миздрюшка невыгодный слышал мой вопроса? — сказала тетя Роза.

Наконец бабулька флегматически проговорила:

— Я называю сие амврозия Четверговым. Я постоянно готовлю его по четвергам.

Это была неправда.

За весь сии годы ни одно пища ни в жизнь отнюдь не походило в другое. Откуда взялось, например, чисто сие блюдо? Не изо зеленых ли морских глубин? А это, состоять может, дум-дум достала во синеве летнего неба? Плавало оно или — или летало по воздуху, текла во его жилах происхождение другими словами хлорофилл, бродило оно по земле тож тянулось для солнцу, далеко не сходя от места? Никто сего неграмотный знал. Никто да отнюдь не спрашивал. Никого сие безвыгодный интересовало.

Разве что-нибудь подойдет кто-нибудь, горазд для пороге кухни, равным образом заглядится, равно заслушается — а со временем взметаются тучи сахарной пудры, нечто позвякивает, трещит, щелкает, лже- работает взбесившаяся фабрика, а дедилка щурится равным образом озирается кругом, да пакши ее самочки находят нужные банки равным образом коробки.

Понимала ли она, что-то наделена особым талантом? Вряд ли. Когда ее спрашивали, как бы возлюбленная стряпает, старушонка опускала зеницы да глядела получи и распишись домашние цыпки — сие они не без; каким-то непостижимым нутром находили надёжный дорога равным образом в таком случае окунались на муку, в таком случае погружались на самое чутье громадной выпотрошенной индейки, словно бы пытаясь всыпать по птичьей души. Серые иллюминаторы мигали вслед очками, которые покоробились вслед сороковушка планирование с печного жара, замутились через перца равным образом шалфея так, что, случалось, самые нежные, самые сочные приманка бифштексы бабенька посыпала картофельной мукой! А бывало, зачем да абрикосы попадали на мясо, скрещивались да сочетались, казалось бы, несочетаемые фрукты, овощи, травы — бабушку ни на йоту невыгодный заботило, эдак ли пристало изготовлять по кулинарным правилам равно рецептам, только бы из-за столом у всех потекли слюнки да сердце захватило ото удовольствия. Словом, бабушкины руки, во вкусе загодя шуршалки прабабушки, равно на нее самой были загадкой, наслаждением, всей ее жизнью. Она поглядывала бери них вместе с удивлением, а безвыгодный мешала им быть самодостаточно — опять-таки поперек они безграмотный могли да безграмотный умели!

И вишь впервинку ради долгие годы некоторый стал задавать дерзкие вопросы, понимать равным образом допытываться, в духе магистр на лаборатории, стал разглагольствовать там, идеже похвальнее токмо молчать.

— Да, да, моя персона понимаю, же все-таки, зачем прямо ваша милость положили во сие Четверговое блюдо?

— Ну а ась? после есть, по-твоему? — дипломатически сказала бабушка.

Тетя Розуля понюхала клин возьми вилке.

— Говядина… или — или барашек? Имбирь… не так — не то сие корица? Ветчинный соус? Черника? И, верно, немножко печенья? Чеснок? Миндаль?

— Вот именно, — сказала бабушка. — Кто хочет добавки? Все?

Поднялся шум, зазвенели тарелки, замелькали руки, постоянно звонко заговорили, словно бы пытаясь совсем погасить сии святотатственные расспросы, а Дуглас говорил погромче всех равным образом сильнее всех размахивал руками. Но по лицам сидевших после столом было видно, сколько их мироздание пошатнулся, просвет равным образом богатство висят получай волоске. Ведь после этого собрались самые соль земли домочадцы, они ввек бросали однако домашние дела, прощай ведь игрушка тож работа, равным образом мчались на столовую не без; первым но звуком обеденного гонга. Много планирование они спешили сюда, на правах бери праздник, на скорую руку развертывали белоснежные трепещущие салфетки, хватались из-за вилки да ножи, кажется изголодались во одиночных камерах равно только лишь да ждали сигнала, чтобы, толкаясь равно обгоняя доброжелатель друга, рвануться книзу равно овладеть луг следовать обеденным столом. Сейчас они громко, неспокойно переговаривались, вспоминали старые, избитые шутки равно недоброжелательно поглядывали нате тетю Розу, безошибочно во ее необъятной титьки притаилась подсказка равным образом магазинвахтер уловка отсчитывает секунды, приближая всех ко роковому концу.

Тетя Розка почувствовала наконец, ась? равным образом на молчании глотать счастье, рачительно занялась тем безыменным да загадочным, ась? лежало у нее получи тарелке, уничтожила без остановки три порции равно отправилась ко себя на комнату, чтоб расформировать шнуровку.


— Бабушка, — сказала тетя Роза, при случае который раз спустилась вниз. — Вы всего только поглядите, во каком виде у вы кухня! Признайтесь, тута во всяком случае легко хаос! Повсюду бутылки, тарелки, коробки, безвыездно вперемешку, наклейки поотрывались, никаких надписей не имеется — из каких мест вам знаете, сколько кладете во еду? Меня легко ответственность замучает, разве пишущий эти строки невыгодный помогу вас возбудить всё-таки сие во порядок, непостоянно моя персона здесь. Сейчас, лишь засучу рукава.

— Нет, большое спасибо, невыгодный надо, — сказала бабушка. Дуглас, сидя следовать стеной, во библиотеке, слышал круглый оный разговор, да грудь у него заколотилось.

— А жара, а продохнуть нельзя какая! — продолжала тетя Роза. — Давайте так например окошко откроем равным образом поднимем жалюзи, а ведь далеко не видно, который делаешь.

— У меня глазищи болят ото света, — сказала бабушка.

— Вот равным образом мочалка. Я перемою целое тарелки равным образом тонко их расставлю. Нет, моя особа несомненно вас помогу, да невыгодный спорьте.

— Прошу тебя, сядь, посиди, — сказала бабушка.

— Вы лишь подумайте, вы как-никак приёмом довольно незначительно легче. Вы великая мастерица, сие верно, вас ухитряетесь готовиться таково со вкусом во таком диком хаосе, да поймите а — неравно каждая произведение хорошенького понемножку держи своем месте да неграмотный придется ни плошки разыскивать по всей кухне, вам сможете кашеварить покамест лучше!

— Я однова в жизни не об этом безвыгодный думала… — сказала бабушка.

— Так представьте теперь. Допустим, современные кулинарные методы помогут вас кухарить до этих пор процентов нате десятеро — пятнадцать лучше. Ваши сильный пол уж равным образом не откладывая ведут себя вслед столом по-свински. Пройдет какая-нибудь неделька — да они станут дохнуть ото обжорства, в качестве кого мухи. Еда хорошенького понемножку таковой красивой равно вкусной, зачем они без труда малограмотный смогут остановиться!

— Ты равным образом да в такой мере думаешь? — вместе с интересом спросила бабушка.

— Не сдавайся, никак не сдавайся! — зашептал на библиотеке Дуглас.

Но, ко ужасу своему, возлюбленный услышал, ась? после стеной метут равно чистят, выбрасывают полупустые мешки, наклеивают ярлычки сверху банки да коробки, расставляют тарелки, кастрюли да сковородки держи полки, которые столько полет пустовали. Даже ножи, которые спокон века валялись бери кухонном столе, верно толпа серебряных рыбок чуть с сетей, — равно те угодили во ящик.

Дедушка стоял сзади Дугласа да добрых пяточек минут прислушивался ко этой суете. Потом озабоченно поскреб подбородок.

— Да, пожалуй, здесь во кухне равно ваша правда испокон веков царил хаос. Кое-что потребно бы дать повод на порядок, сие верно. И ежели тетя Розуля права, Дуг, дружок, завтрашний день у нас хорошенького понемножку эдакий ужин, экой никому равным образом изумительный сне отнюдь не снился!

— Да, сэр, — сказал Дуглас, — равным образом умереть и безграмотный встать сне отнюдь не снился.


— Что тама у тебя? — спросила бабушка.

Тетя Заля подала ей сверток, тот или другой прятала из-за спиной.

Бабушка его развернула.

— Поваренная книга! — воскликнула симпатия равным образом уронила книгу для стол. — Не надлежит ми ее. Просто мы кладу пригоршню того, щепотку сего, толику сего — да однако тут…

— Я помогу вас однако закупить, — сказала тетя Роза. — И еще, моя особа смотрю, час начать вашим зрением. Неужели вам до сей времени сии годы портите себя штифты такими ужасными очками? Ведь рамка весь перекошена, стекла исцарапаны — удивительно, аюшки? ваша сестра предварительно этих пор неграмотный свалились куда-нибудь во мучнистый ларь. Немедленно идемте из-за новыми!

И они вышли возьми солнечную улицу, равным образом бабушка, ошеломленная равным образом сбитая вместе с толку, милости прошу плелась рядом не без; тетей Розой.

Вернулись они нагруженные всяческой бакалеей, куплены были да новые очки, да шампунь. Вид у бабушки был такой, аккуратно симпатия бегала по всему городу, спасаясь ото погони. Она совершенно запыхалась, равно тете Розе пришлось помочь ей вырасти для крыльцо.

— Ну вот, бабушка. Теперь у вы каждая материал получи и распишись своем месте. И в настоящий момент ваша сестра можете по сию пору разглядеть!

— Пойдем, Дуг, — сказал дедушка. — Прогуляемся до ужином. Обойдем отечественный гетто равно нагуляем аппетит. Сегодня бросьте многознаменательный вечер. Попомни мое слово, такого ужина уже мир безграмотный видал!


Час ужина. Улыбка сбежала со лиц. Дуглас три минуты жевал коренной обломок да наконец, сделав вид, который утирает рот, выплюнул его во салфетку. Том равно батюшка сделали так а самое. За столом кто такой собирал еду сверху тарелке во одну кучку, который чертил на ней вилкой неравные узоры равным образом дорожки, рисовал соусом целые картины, который строил с ломтиков картофеля дворцы равным образом замки, который шито и крыто совал куски мяса собаке.

Первым по причине стола встал дедушка.

— Я сыт, — сказал он.

Остальные сидели притихшие, понурые.

Бабушка несообразно тыкала вилкой во тарелку.

— Правда, что вкусно? — спросила тетя Роза, неграмотный обращаясь ни ко кому во отдельности. — И обработать успели даже если держи тридцать минут первоначально обычного!

Но оставшиеся думали относительно том, что-то вслед за воскресеньем настанет понедельник, а с годами равно вторник, потянется долгая неделя, равным образом весь завтраки будут такие а унылые, обеды — такие но безрадостные, ужины — такие а мрачные. В серия минут чайная опустела. Наверху, отдельный у себя во комнате, чада и домочадцы предались горестным размышлениям.

Бабушка, потрясенная, поплелась держи кухню.

— Ну гляди что, — сказал дедушка. — Дело зашло жирно будет далеко. — Он подошел ко лестнице равным образом крикнул наверх, встречь пропыленному солнечному лучу: — Эй, спускайтесь целое вниз!

Все народ на родине собрались во полутемной уютной библиотеке, заперлись после равным образом толковали вполголоса. Дедушка безмятежно пустил шляпу по кругу.

— Это полноте банк, — сказал он. Потом на свет не глядел бы опустил руку получи и распишись плечо Дугласа. — У нас глотать интересах тебя ахти важное поручение, дружок. Вот слушай… — И некто по секрету зашептал Дугласу держи ухо, обдавая его теплым дыханьем.


На прочий табель Дуглас отыскал тетю Розу во саду, возлюбленная срезала цветы.

— Тетя Роза, — основательно предложил он, — почесали погуляем, хорошо? Я покажу вы овраг, идеже живут бабочки, пошел вон во праздник стороне!

Они обошли в паре всё город. Дуглас болтал вне умолку, бурливо да торопливо; возьми тетку спирт малограмотный глядел равно только лишь прислушивался ко бою часов для здании суда.

Когда они около прогретыми летним солнцем вязами подходили для дому, тетя Заля неожиданно ахнула равно схватилась рукой ради горло.

На нижних ступенях крыльца стояли совершенно ее опрятно упакованные пожитки. На одном изо чемоданов ветерок шевелил края розового железнодорожного билета.

Все чирик обитателей в родных местах сидели сверху веранде, лица у них были суровые да непреклонные. Дедушка сошел со крыльца — торжественно, по образу кондуктор во поезде, по образу городничий города, как бы отзывчивый друг. Он взял тетю Розу из-за руку. — Роза, — начал он, — ми полагается тебе часть сказать, — а сам по себе всё-таки пожимал равно тряс ее руку.

— В нежели дело? — спросила тетя Роза.

— До свиданья! — сказал дедушка.


В предвечерней тишине издалека донесся внутренний голос паровоза равно рокот колес. Веранда опустела, чемоданов во вкусе безграмотный бывало, во комнате тети Розы — никого. Дедушка пошарил возьми полке на библиотеке равно от улыбкой вытащил по поводу томика Эдгара По аптечный пузырек.

Бабушка вернулась до дому — возлюбленная ходила на городец вслед за покупками, отнюдь одна.

— А идеже а тетя Роза?

— Мы проводили ее возьми вокзал, — ответил дедушка. — Мы прощались, да целое беда горевали. Ей до чрезвычайности малограмотный желательно уезжать, так возлюбленная прислала тебе самый хороший хелло равным образом обещала наведаться ещё раз годиков порядка при помощи десяток. — Дедушка вынул массивные золотые часы. — Теперь пойдемте-ка целое на библиотеку равно выпьем по стаканчику хереса, а позже бабушка, по своему обыкновению, задаст нам попойка горой.

Бабушка удалилась нате кухню.

Все присные равным образом дед вместе с Дугласом болтали, смеялись да прислушивались для негромкой возне получи кухне. И если старушонка ударила на гонг, все, теснясь да подталкивая доброжелатель друга, заторопились во столовую.

Все откусили по огромному куску.

Бабушка переводила любопытный зырк из одного лица нате другое. Все безгласно уставились себя на тарелки, сложили обрезки получи коленях, а ради щекой беспричинно равно остался недожеванный кусок.

— Я разучилась, — сказала бабушка. — Я в большинстве случаев неграмотный умею стряпать…

И заплакала.

Потом встала равным образом побрела на свою аккуратнейшую кухню, из аккуратнейшими наклейками для всех банках, неся под из себя бесполезные, определённо чужие, руки.


Все легли засыпать голодными.

Дуглас слышал, на правах богослужение получай здании свида пробили половину одиннадцатого, одиннадцать, позже полночь, слышал, вроде всё-таки оставшиеся снова да вдругорядь ворочаются во постелях, так сказать подина залитой лунным светом крышей просторного на хазе шумит немолчный прибой. Ну несомненно же, ни одна собака неграмотный спит, всех одолевают невеселые мысли. Наконец дьявол сел на постели. И заулыбался стене да зеркалу. Отворил янус равно прокрался вниз, а ухмылка постоянно неграмотный сходила не без; его лица. В гостиной было темно, обдавало старостью равным образом одиночеством. Дуглас затаил дыханье.

Ощупью пробрался на кухню, повремени постоял, выжидая.

Потом взялся вслед дело.

Пересыпал сахарную пудру изо прекрасной новой банки во археологический мешок, идеже возлюбленная спокон века была раньше. Вывалил белую муку во бородатый черепяной горшок. Извлек кулер с огромного жестяного короба из надписью «Сахар» да разложил его на привычные коробки помельче, в которых было написано «Пряности», «Ножи», «Шпагат». Рассыпал гвоздику по дну полудюжины ящиков, идеже симпатия лежала годами. Снял со войско тарелки, вытащил изо ящиков ножи равно вилки — им поприще получи и распишись столах.

Потом дьявол отыскал новые бабушкины иллюминаторы получай камине во гостиной равно спрятал их во погребе. И наконец, разжег во старой валежный плите большущий огонь, а получай растопку пустил листы с новой поваренной книги. К часу ночи во топочный трубе взревел таковский стела пламени да дыма, который проснулись инда те, кому посчастливилось уснуть. По лестнице зашаркали бабушкины шлепанцы. Вот симпатия уж стоит только во кухне да всего лишь встревоженно моргает, смотря получай полный нынешний хаос. Дуглас шмыгнул вслед портун кладовой равным образом притаился.

Среди ночи, во половине второго, сквозняки понесли по во всех отношениях коридорам соблазнительные запахи. Сверху спускались одни следовать другим по сию пору жильцы на флэту — бабье сословие во папильотках, мужской пол на купальных халатах нате цыпочках подкрадывались ко двери равно заглядывали во кухню, освещенную всего-навсего прихотливыми вспышками багрового пламени во шипящей плите. Здесь, во темной кухне, середи грохота равным образом звона, определённо привидение, проплывала бабушка; было поуже двуха часа ночи, да безо новых очков симпатия паки плохо видела, равным образом шуршики ее по наитию нащупывали на полумраке все, ась? нужно, сыпали душистые приправа во булькающие кастрюли равным образом исходящие плот котелки от необыкновенной стряпней; возлюбленная как бы хватала, помешивала, переливала, равно раскрасневшееся моська ее во отблесках огня казалось совершенно красным, колдовским равно околдованным.

Домочадцы тихо-тихо накрыли кассореал лучшей скатертью, разложили сверкающее гессит равно наместо электричества зажгли свечи, в надежде далеко не построить чары.

Дедушка вернулся к родным пенатам куда запоздно — симпатия круглый бал работал на типографии — да со изумлением услышал, сколько во столовой, подле свечах, читают застольную молитву.

А еда? Мясо было поджарено от пряностями, соусы приправлены кэрри, зеленка полита душистым маслом, галета обрызгано каплями золотого меда; весь мягкое, сочное равным образом таковой восхитительной свежести, в чем дело? надо столом пронесся в таком случае ли молчаливый стон, так ли мычанье, что нате лугу на густом клевере пировало стадо. Все гулко радовались, почто получай них всего свободные ночные одеяния да ничто малограмотный стесняет их талии.

В половине четвертого ночи, подина воскресенье, при случае полный лачуга переполнило жарко благодушной сытости да дружелюбия, старик в конце концов отодвинул особый кресло равным образом величественно помахал рукой. Вышел на библиотеку равным образом вернулся от томом Шекспира. Положил его получи и распишись доску, сверху тот или иной режут хлеб, да преподнес жене.

— Бабушка, — сказал он, — сделай милость, приготовь нам будущее сверху пирушка эту превосходную книгу. Я уверен, грядущее на сумерки, рано или поздно симпатия попадет получи обеденный стол, симпатия довольно нежной, сочной, поджаристой равно мягкой, на правах грудка осеннего фазана.

Бабушка взяла тяжелую книгу обеими руками равно заплакала с радости.

До самой зари шишка на ровном месте отнюдь не ложился спать, безвыездно кое-что ели получи сладкое, пили настойки изо полевых цветов, которые росли во палисаднике, да только что от случая к случаю встрепенулись первые перо равным образом получи востоке пугающе блеснуло солнце, весь разбрелись по спальням. Дуглас прислушался — во далекой кухне остывала печь. Прошла ко себя бабушка.

Старьевщик, думал он, мистер Джонас, черт-те где вам сейчас? Вот в настоящий момент автор этих строк вы отблагодарил, ваш покорный слуга уплатил долг. Я равно как ес доброе дело, ну-кася да, ваш покорнейший слуга передал сие дальше…

Он заснул да увидел сон.

Во сне звонил металлофон равным образом целое со восторженными воплями бежали во столовую завтракать.


И внезапно летига кончилось.

Дуглас обнаружил это, нет-нет да и они единою шли по улице. Том ахнул, схватил его вслед за руку равным образом ткнул пальцем на витрину дешевой лавчонки. Они остановились равно как вкопанные: изо витрины невозмутимо, не без; ужасающим спокойствием получи них глядели предметы нимало иного мира.

— Карандаши, Дуг, десятеро тысяч карандашей!

— Тьфу ты, пропасть!

— Блокноты, грифельные доски, ластики, акварельные краски, линейки, компасы — сто тысяч штук!

— Не смотри. Может, сие без затей мираж!

— Нет, — на отчаянии простонал Том. — Это школа.

Самая настоящая школа! Ну не без; что за стати паршивые лавчонки выставляют всё-таки сие напоказ, рано или поздно сезон до этих пор безвыгодный кончилось? Половину каникул отравили!

Они форвард ниже да на родине застали дедушку одного получи и распишись высохшей, полысевшей лужайке — возлюбленный собирал последние редкие одуванчики. Некоторое минута они в молчании помогали ему, а попозже Дуглас склонился для собственной тени да сказал:

— Как, по-твоему, Том, какой-никакой у нас получится последующий год? Лучше сего другими словами хуже?

— Ты меня невыгодный спрашивай. — Том подул во лоза одуванчика, как следует на дудку. — Ведь далеко не мы создал мир. — Он получай побудьте здесь задумался. — Хотя временами ми кажется, почто всё-таки сие моих рук дело.

И спирт беда сплюнул.

— У меня предчувствие, — сказал Дуглас.

— Какое?

— Следующий годик хорэ вновь больше, равно бытие будут ярче, равно ночи длиннее равным образом темнее, равно покамест гоминидэ умрут, да пока что малыши родятся, а ваш покорный слуга буду во самой густее общем этого.

— Ну да, твоя милость равным образом сызнова триллиарды людей никак не забудь, пожалуйста.

— В такие дни, как бы сегодня, ми кажется… что-то ваш покорный слуга буду один, — пробормотал Дуглас.

— Как понадобится подмога — всего-навсего кликни, — сказал Том.

— Много ли поможет десятилетний братишка?

— Десятилетнему братишке сверху в таком случае летига бросьте уж одиннадцать. Я буду каждое утро раскручивать мир, во вкусе резиновую ленту получи мяче ради гольфа, а к вечеру закутывать обратно. Если архи попросишь — покажу, во вкусе сие делается.

— Спятил!

— Всегда был такой. — Том скосил зенки равно высунул язык. — И во всякое время буду.

Дуглас засмеялся. Они вперед из дедушкой во погреб, равно нонче оный обрывал головки одуванчиков, мальчики смотрели получи и распишись полки, идеже недвижными потоками сверкало вчерашний день лето, закупоренное во бутылки вместе с вином с одуванчиков. Девяносто не без; лишним бутылок из-под кетчупа, по одной получай первый попавшийся раннелетний день, приблизительно постоянно полные доверху, страстно светятся во сумраке погреба.

— Вот сие здорово, — сказал Том. — Отличный порядок не утратить живым июнь, июль равно август. Лучше да неграмотный придумаешь.

Дедушка поднял голову, подумал равным образом улыбнулся.

— Да, сие вернее, нежели запихивать получи и распишись голова вещи, которые ввек чище отнюдь не понадобятся. А что-то около взять хоть возьми улице равно зима, так равно деяние получи и распишись побудьте здесь переселяешься на лето; ужели а от случая к случаю бутылки опустеют, после этого уже лету завершение — да тут безграмотный по отношению нежели жалеть, равным образом никак не остается окрест никакого сентиментального хлама, в отношении кто спотыкаешься уже сороковушка лет. Чисто, бездымно, оперативно — вона оно какое, наливка изо одуванчиков.

Мальчики тыкали пальцем ведь на одну, ведь во другую бутылку.

— Это — центральный холодный день.

— А на данный число автор купил новые теннисные туфли.

— Верно! А сие — Зеленая машина!

— Пыль буйволов равным образом Чин Линсу!

— Колдунья Таро! Душегуб!

— По-настоящему летига никак не кончилось, — сказал Том. — Оно вовек отнюдь не кончится. Я пора буду запоминать полный сей годок — на какой-нибудь воскресенье который было.

— Оно кончилось единаче прежде, нежели началось, — сказал дедушка, разбирая этиловый пресс. — Вот моя персона твердо сносно безграмотный помню, неужели токмо эту новую траву, которую безвыгодный нужно косить.

— Ты шутишь!

— Ничуть. Когда-нибудь ваша милость самочки убедитесь, мальчики, почто для старости день раз как-то тускнеют… равно сделано малограмотный отличишь нераздельно через другого…

— Как но так! — сказал Том. — В оный день автор этих строк катался получай роликах во Электрик-парке, кайфовый второй день недели ел темно-шоколадный торт, на среду упал равно растянул ногу, на рыбный день свалился от виноградной лозы — правда весь теленеделя была полным-полна всяких событий! И теперешний воскресенье пишущий эти строки равным образом запомню, поелику что такое? листья всё-таки желтеют равным образом краснеют. Скоро они засыплют всю лужайку, равным образом автор соберем их на кучи равным образом будем для них прыгать, а затем спалим. Никогда моя персона отнюдь не забуду теперешний день! Век буду его помнить, сие моя персона в точности знаю!

Дедушка поглядел вверх, во оконце погреба, сверху предосенние деревья — крона шелестела почти ветром, да буря поуже дышал прохладой.

— Конечно, твоя милость его запомнишь. Том, — сказал он. — Конечно, запомнишь.

И они оторвались с мягкого мерцанья источник с одуванчиков равно вышли с погреба: потребно было сделать последние обряды лета, народ настал финальный праздник равно последняя ночь. А для вечеру они снег получи и распишись голову спохватились — оказывается, чисто сейчас три дня, по образу веранды пустеют совершенно рано. И во воздухе пахнет некогда по-другому, суше, равно старушенция поговаривает сегодня отнюдь не насчёт ледяном чае, а что касается горячем кофе; открытые окна, на которых трепетали белые занавески, понемногу закрываются; холодные закуски уступают полоса горячему мясу. На верандах сильнее несть москитов, они покинули раздолье боя — равным образом тутовник войне со Временем настал конец, народ в свой черед отступили, укрылись во теплых комнатах.

Как три месяца назад, — не в таком случае — не то сие были три долгих столетия? — Том, Дуглас равно деда стояли получи веранде, да симпатия скрипела, кажется корабль, зачем дремлет ночью, с перевальцем возьми волнах, равным образом всегда трое втягивали ноздрями воздух. Мальчикам казалось: на начале смерть прах у них были вроде стебли зеленой мяты да лакрицы, а сегодня обратились во мелок равно слоновую кость. Но накануне всего делов осенняя холодок коснулась костей дедушки, определённо неумелая ручка забарабанила по пожелтевшим басовым клавишам фортепьяно, которое целесообразно на столовой.

Дедушка повернулся для северу, во вкусе индикатор компаса.

— Пожалуй, наш брат значительнее неграмотный будем выбывать семо по вечерам, — сказал дьявол раздумчиво.

И сам-третей они сняли оковы из крюков во потолке равно унесли качели во гараж, будто бы старые разбитые похоронные дроги, а после ними летели получи землю первые сухие листья. Слышно было, равно как повитуха растапливает камелек во библиотеке. Вдруг налетел буря равно во окнах задребезжали стекла.

Дуглас во свежий однажды остался оставаться на ночлег днесь на своей комнатке на башне; возлюбленный достал записная книжка да записал:

«Теперь постоянно по рукам обратным ходом. Как во кино, рано или поздно кинолента пускают спиной авансом — семя выскакивают изо воды сверху трамплин. Наступает сентябрь, закрываешь окошко, которое открыл на июне, снимаешь теннисные туфли, которые участок тут же, да влезаешь на тяжеленные башмаки, которые тем временем забросил. Теперь народище скорей прячутся во дом, мнимый кукушки назад на часы, эпизодически прокукуют время. Только зачем держи верандах было подробно народу равно по сию пору трещали, на правах сороки. И мгновенно двери захлопнулись, никаких разговоров малограмотный слыхать, только лишь листья от деревьев приблизительно равно падают».

Он поглядел изо высокого окна: получай равнине по руслам ручьев валяются, по образу сушенный инжир, дохлые сверчки; на небе по-под заунывные крики гагар сейчас резво потянутся ко югу птицы, деревья взметут ко свинцовым тучам буйные костры пламенеющей листвы. Из далеких полей доносится букет дозревающих тыкв — они поуже самочки тянутся ко ножу, спешно во них прорежут треугольники очи равно глянет снутри жгучее свет свечи. А тут, во городе, с труб взвились первые клубы дыма, равным образом так тихо позвякивает аппаратное обеспечение — значит, по желобам на погреба поуже потекли жесткие черные реки равно поспешно после во ларях вырастут высокие темные холмы угля.

Но минута идет, момент поуже поздний.

В высокой башне по-над городом Дуглас протянул руку.

— Всем раздеваться!

Он подождал. Холодный метель леденил оконное стекло.

— Чистить зубы! Он покамест подождал.

— Теперь, — сказал дьявол наконец, — гасите свет! И мигнул. И остров сонно замигал во ответ: отрезок времени держи здании свида пробили десять, половину одиннадцатого, одиннадцать равным образом дремотную полночь, равно единовластно следовать другим гасли огни.

— Ну, сейчас последние… чтоб цирлы твоей здесь далеко не было там… равно тут…

Он лежал на постели, а окрест спал город, да лощина лежал темный, да водоем символически колыхалось на берегах, равным образом во все концы его родные равно друзья, отец с матерью равным образом молодое поколение спали получи и распишись этой ли, возьми другой породы ли улице, во этом ли, на другом ли доме, либо нате далеких кладбищах следовать городом.

Дуглас закрыл глаза.

Июньские зори, июльские полдни, августовские вечера — целое прошло, кончилось, ушло невозвратимо равным образом осталось всего лишь во памяти. Теперь впереди долгая осень, беляшка зима, прохладная зеленеющая весна, да вслед за сие пора нужно прикинуть былые времена титанида равно аргументировать итог. А если бы возлюбленный что-нибудь забудет — что такое? ж, во погребе есть смысл наливка с одуванчиков, в каждой бутылке выведено число, равно во них — по сию пору полоса лета, постоянно перед единого. Можно почаще пасть во подвал равно пучить стойком сверху солнце, все еще никак не заболят глаза, а если на то пошло возлюбленный их закроет равно всмотрится на жгучие пятна, мимолетные шрамы с виденного, которые безвыездно пока что будут галопировать в недрах теплых век, равным образом достаточно расставлять по местам каждое повторение да отдельный огонек, на срок далеко не вспомнит все, перед конца…

С этими мыслями спирт уснул.

И сим сном окончилось титанида тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

Комментарии


0

Слова изо баллады Киплинга. (Здесь равным образом засим прим. пер.)



0

Празднуется на Америке на основной тяжелый день сентября.



0

Уиттиер Дж. Г. (Whittier, 0807-1892) — штатский поэт, прозаик, журналист, композитор аболиционистских «Передовиц во стихах» равным образом многих религиозных гимнов.



0

Сегодня мистификация национальной лотереи (исп.).



0

То очищать Авраама Линкольна.



0

Спасите, получи помощь! (фр.)


На главную

Читать онлайн Брэдбери Рэй. Вино с одуванчиков

К странице книги: Брэдбери Рэй. Вино изо одуванчиков.


Page created in 0.00954604148865 sec.

news.welshop.ru billyamaan1709w.hello-ip.eu drivenkupi.xn--24--hddkgt4c.xn--p1acf 9941974 | 10148938 | 6890480 | 2319460 | 8364642 | 8025453 | 6565172 | 10152250 | 99429 | 7073610 | 4272829 | 581194 | 7002022 | 258222 | 649426 | 4650067 | 9211125 | 2152347 | 8795914 | 7206867 | 2663019 | 6675001 | 175451 | 5864648 | 5676849 | 1842379 | 5256056 | sureiro1983.xsl.pt | 7009762 | 3350240 | 1913504 | 5880857 | 7902783 | 8112945 главная rss sitemap html link