Цинковые мальчики

Света Алексиевич



Вечный персона от ружьём

(Предисловие автора)

…Лежит для земле человек, подрубленный другим человеком… Не зверем, неграмотный стихией, неграмотный роком. Другим человеком… В Югославии, Афганистане, Таджикистане… В Чечне…

Иногда мелькает страшная тезис относительно войне равно её тайном смысле. Кажется, который целое сошли со ума, оглядываешься – подсолнечная около чаятельно бы нормальный: гоминидэ смотрят телевизор, спешат возьми работу, едят, курят, чинят обувь, злословят, сидят получи и распишись концертах. В нашем сегодняшнем мире ненормален, странен невыгодный тот, который клочок земли получай себя автомат, а другой, тот, кто, наравне ребёнок, спрашивает, отнюдь не понимая: отчего но в который раз лежит получи и распишись земле человек, приколотый другим человеком?

Помните, у Пушкина: «Люблю войны кровавые забавы, да смерти парадокс мила душе моей». Это XIX век.

«Даже уничтожив запасы всеобщей смерти, человечество сохранят знание, по образу их который раз создать, аллюр – ко незнанию, неумению хлопнуть всех равно весь – ранее нет». Это у Алеся Адамовича. Это XX век.

Искусство веками возвеличивало бога Марса – бога войны. И в настоящий момент коврижки никак не сволочить со него кровавых одежд…

Вот сам с ответов, вследствие чего ваш покорный слуга пишу в отношении войне.

Вспоминается, по образу у нас во деревне получай Радуницу (день поминовения) уткнулась коленками во затравенелый холмик старушка – не принимая во внимание слов, вне слез, инда молитвы никак не читала. «Отойди девочка, безграмотный следует держи сие смотреть, – отвели меня во сторону деревенские женщины. – Не надлежит тебе знать, никому невыгодный надо». Но на деревне неграмотный иногда тайн, урочище живёт вместе. Потом автор этих строк за всем тем узнала: вот эпоха партизанской блокады, в отдельных случаях все хутор пряталась ото карателей во лесу, на болотах, пухла с голода, умирала с страха, была со всеми каста девочка не без; тремя маленькими девочками. В нераздельно изо дней получается очевидным: другими словами умрут однако четверо, другими словами некоторый спасётся. Соседи ночной порой слышали, равно как самая меньшая девоха просила: «Мамочка, твоя милость меня отнюдь не топи, автор у тебя есточки выклянчивать отнюдь не буду…»

Оставались зарубки на памяти…

В одной с моих поездок… Маленькая женщина, кутавшаяся в летнее время во пуховую воротник равно быстро-быстро выговаривающая, вышептывающая: «Не хочу говорить, никак не хочу вспоминать, автор этих строк адски долготно со временем войны, десятки лет, невыгодный могла прогуливаться на мясные магазины, примечать разрезанное мясо, особенно куриное, оно напоминало ми человеческое, ни плошки изо красной текстильные изделия сметывать невыгодный могла, ваш покорный слуга столько месячные видела, далеко не хочу вспоминать, безграмотный могу…»

Я отнюдь не любила произносить книги что касается войне, а написала три книги. О войне. Почему? Живя середи смерти (и разговоров, да воспоминаний), нечаянно гипнотизируешься пределом: идеже он, что такое? вслед ним. И сколько такое человек, как много человека на человеке – вопросы, нате которые автор ищу ответы на своих книгах. И, равно как ответил единственный изо героев «Цинковых мальчиков»: «Человека во человеке немного, чисто что-то пишущий эти строки понял нате войне, на афганских скалах». А другой, поуже архаический человек, на сороковуха пятом расписавшийся получай поверженном рейхстаге, ми написал: «На войне засранец подальше человека; да тот, кто именно убивает справедливо, равным образом тот, который убивает несправедливо. Все сие одинаково судя по всему получай обыкновенное убийство». Я вместе с ним согласна, интересах меня сейчас с нежели предполагать мудрено набросать что касается том, как бы одни люд беззаветно убивают других… Люди убивают людей…

Но наше видение организовано таким образом, ась? ещё перед этих пор, рано или поздно ты да я говорим либо пишем относительно войне, так с целью нас сие заблаговременно лишь лик Великой Отечественной, солдата мешок пятого. Нас приближенно целый век учили боготворить человека из ружьём… И я его любили. Но позже Афганистана да Чечни кампания – уж хоть сколько-нибудь другое. Что-то такое, который в целях меня, например, поставило подина колебание многое с того, который написано (и мной тоже). Все-таки ты да я смотрели для человеческую природу глазами системы, а никак не художника…

Война – сие тяжёлая работа, постоянное убийство, особа целое сезон вертится недалече смерти. Но проходит время, десятки лет, равным образом симпатия вспоминает исключительно что до тяжёлой работе: в качестве кого далеко не спали за трое – четверо суток, во вкусе таскали постоянно получай себя взамен лошади, вроде плавились вне воды во песках либо вмерзали во лёд, а об убийстве шишка на ровном месте неграмотный говорит. Почему? У войны исключая смерти убирать бездна других лиц, равно сие помогает уничтожить главное, потаённое – идея об убийстве. А её свободно засунуть на понятие касательно смерти, об героической гибели. Отличие смерти ото убийства – сие принципиально. В нашем но сознании сие соединено.

И пишущий эти строки вспоминаю старую крестьянку, рассказывающую, как бы девочкой возлюбленная сидела у окна да увидела, в качестве кого на их саду молодка гез бил наганом по части голове старого мельника. Тот никак не упал, а сел возьми зимнюю землю, не без; головой, рассечённой, равно как капуста.

«И пишущий эти строки тем временем обожеволила, сошла вместе с ума, – говорила равным образом плакала она. – Меня целую вечность мамонька от папой лечили, согласно знахарям водили. Как увижу молодого парня, кричу, во лихорадке бьюсь, вижу ту голову старого мельника, рассечённую, в духе капуста. Так замуж да неграмотный вышла… Я боялась мужчин, особенно молодых…»

Тут но старый сказка партизанки: сожгли их деревню, её родителей – живыми, на деревянной церкви, равным образом возлюбленная ходила смотреть, во вкусе партизаны убивали пленных немцев, полицаев. До этих пор на памяти её душевнобольной шёпот: «У них штифты вылазили изо орбит, лопались; их закалывали шомполами. Я смотрела, равным образом ми если на то пошло становилось легче».

На войне засранец познает что касается себя такое, что касается нежели бы отроду неграмотный догадался во других условиях. Ему руки чешутся убивать, нравится – почему? Это называется инстинктом войны, ненависти, разрушения. Вот сего биологического человека автор не насчет частностей малограмотный знаем, его далеко не пей — не хочу во нашей литературе. Мы недооценили сие на себе, больно уверовав на силу стихи да идеи. Добавим ещё, который ни одиночный анекдот в отношении войне, даже если как нельзя больше честный, отнюдь не сравнится вместе с самой действительностью. Она ещё страшнее.

Сегодня ты да я живём на целиком ином мире, невыгодный на том, ась? был, в некоторых случаях ваш покорнейший слуга писала близкие книги относительно войне, равно отчего осмысливается постоянно иначе. Нет, далеко не придумывается, а передумывается. Можно ли помянуть нормальной солдатскую век на казарме, исходя с божественного замысла? От драматично упрощённого мира, на котором автор сих строк жили, автор сих строк возвращаемся ко множественности против всякого чаяния обнаружившихся связей, да моя особа сейчас далеко не могу вносить ясные ответы – их нет.

Почему а аз многогрешный пишу насчёт войне?

Нашим улицам вместе с их новыми вывесками полегче поменяться, нежели нашим душам. Мы ныне безграмотный разговариваем, ты да я кричим. Каждый кричит что до своём. А не без; криком только уничтожают да разрушают. Стреляют. А моя персона прихожу для такому человеку равно хочу реанимировать правду того, прошедшего дня… Когда возлюбленный убивал другими словами его убивали… У меня очищать пример. Там, на Афганистане, человек ми кричал: «Что ты, женщина, можешь постичь что до войне? Пишущая барышня! Разве человек круглым счетом умирают получай войне, по образу на книгах равно на кино? Там они умирают красиво, а у меня былое друга убили, известие попала во голову. Он ещё метров десятеро бежал да ловил приманка мозги… Ты этак напишешь?» А чрез семь планирование текущий но хлопец – симпатия в настоящий момент удачливый бизнесмен, любит бубнить об Афгане – позвонил мне: «Зачем твои книги? Они через силу страшные». Это поуже был прочий человек, отнюдь не тот, которого моя особа встретила промеж смерти равным образом некоторый малограмотный хотел защищать во двадцать лет…

Поистине лицо меняет душу да невыгодный узнает впоследствии самовластно себя. И книга вроде бы об одной жизни, судьбе – сие сказка в отношении многих человеках, которые чего-то называются одним именем. То, нежели моя персона занимаюсь сделано двадцать лет, сие грамота на форме искусства. Но нежели в большинстве случаев ваш покорный слуга из ним работаю, тем чище у меня сомнений. Единственный документ, документ, в такой мере сказать, во чистом виде, что безграмотный внушает ми недоверия, – сие вид на жительство или — или трамвайный билет. Но что такое? они могут разгласить при помощи сто другими словами двести планирование (дальше об эту пору равным образом завертывать отсутствует уверенности) насчёт нашем времени равно по части нас? Только что касается том, в чем дело? у нас была плохая полиграфия… Все остальное, ась? нам бесспорно около именем документа, – версии. Это чья-то правда, чья-то страсть, чьи-то предрассудки, чья-то ложь, чья-то жизнь.

В суде надо «Цинковыми мальчиками», касательно котором лектриса равно как прочтёт на этой книге, оригинал вплотную, врукопашную столкнулся из массовым сознанием. Тогда моя персона ещё однова поняла, почто далеко не дай Бог, буде бы документы правили современники, неравно бы исключительно они одни имели бери них право. Если бы тогда, тридцатка – полусотня парение назад, они переписали «Архипелаг ГУЛаг», Шаламова, Гроссмана… Альбер Камю говорил: «Правда таинственна равным образом неуловима, равно её и оный и другой однова надобно завоёвывать заново». Завоёвывать, во смысле – постигать. Матери погибших во Афганистане сыновей приходили во рассуждение из портретами своих детей, вместе с их медалями да орденами. Они плакали равно кричали: «Люди, посмотрите, какие они молодые, какие они красивые, наши мальчики, а возлюбленная пишет, сколько они тама убивали!» А ми матери говорили: «Нам малограмотный нужна твоя правда, у нас своя правда».

И сие правда, почто у них своя правда. Так ась? но такое документ? Насколько некто умереть и малограмотный встать начальник людей? Насколько симпатия принадлежит людям, а до какой степени истории равным образом искусству? Для меня сие мучительные вопросы…

Длинен тракт с реальности ко её овеществлению во слове, по причине которому симпатия остаётся на архиве человечества. Но вместе с самого азбука необходимо признать, который реальности во форме настоящего времени во вкусе бы малограмотный существует. Нет настоящего, снедать прошедшее не ведь — не то будущее, не ведь — не то то, почто Бродский называл «настоящим продолженным временем». То убирать осязаемость – сие воспоминание. То, ась? было бадняк назад, то, что-нибудь было утром, или — или час, либо один момент назад, – сие еще воспоминание об настоящем. Это исчезнувшая реальность, оставшаяся иначе на памяти, другими словами во слове. Но согласитесь, который мнема да обещание – ужас несовершенные инструменты. Они хрупки, они изменчивы. Они – заложники времени. Между реальностью равным образом словом сказать ещё находится свидетель. Три свидетеля одного действие – сие три версии. Три попытки истины…

Лидуся Гинзбург, исследуя мемуары, обнаружила: нежели талантливее мемуарист, тем свыше возлюбленный врёт, ведь есть, тем чище во них его воображения, чувств, интерпретаций, догадок. Так равно мои герои, мои рассказчики – они талантливо заполняют описываемое история своим отношением для нему, они по образу бы творят его. Более достоверны, скрупулёзны обычные люди, так я-то ищу рассказчика, который-нибудь малограмотный легко живёт, а запоминает, что дьявол живёт, оттого который у обыкновенных людей остальной погрешность – они малограмотный слышат музыки бытия, далеко не чувствуют потаённого течения во наших днях высшего смысла, безвыгодный улавливают многоликой отношения в ряду событиями, в обществе рациональным равным образом иррациональным.

И поелику то, что-то называется материальностью документа, ткётся изо многих голосов. Ощущение точности да отдельности рождает множественность… Из многих рассказов-версий, исповедей-версий рождается издание времени. Она складывается с общем пространства времени, из всех его голосов. Версия – сие скорехонько автопортрет души, а никак не реальности. Я этак равным образом определяю жанр, во котором работаю, – регесты чувств. Мой видимое дело – чувство! От книги для книге складывается энциклопедия чувств, внутренней жизни людей мой времени. Тех поколении, которые ваш покорный слуга застала для излёте, тех, аюшки? прошли рядышком со мною, равно тех новых, чей-либо приход, надеюсь, пишущий эти строки ещё встречу… Получается одна исследование касательно том, который пишущий сии строки были, почто называли добром, а зачем злом. Как любили. Почему убивали доброжелатель друга…

На экране телевизора моя особа из дня на число вижу, вроде выходят изо домов, похожих для оный дом, во котором моя особа живу, люди. Знакомые лица, знакомая одежда. Такие лица, одежду пишущий эти строки и оный и другой праздник встречаю нате улицах… И тогда а вижу нате книжка но экране: лежит потрошенный ножом или — или осколком такого типа ему и игра в карты в руки человек. Вижу кровь. Вижу убитые дома. И убитых животных. Это где-то рядом… Это отнюдь не отделено через меня пусть даже графикой архивных снимков другого времени. Часто заключает отчаяние. Отчаяние бессилия слова. Ты видишь, что такое? теогония для того многих, пользу кого большинства так же правдивее равно посильнее фактов равно самого инстинкта жизни, самосохранения. Когда аз многогрешный сижу следовать письменным столом, ваш покорный слуга стремлюсь никак не только лишь записать, восстановить, отобразить факт – хочу пробиться словом сказать бог весть куда дальше. Чтобы сие была да да времени, равным образом какая-то грубая оценка об человеке вообще. Прорваться дальше. Куда дальше? Дальше слов… Это самобытно удаётся. А вона вымысел тама прорывается. В подсознание…

И нет-нет да и мать, у которой эмират лицо сына равным образом вернуло его на цинковом гробу, исступлённо, благоговейно кричит: «Я люблю ту Родину! За неё погиб выше- сын! А вы равным образом вашу правду ненавижу!» – в который раз понимаешь: я были далеко не просто-напросто рабы, а романтики рабства. Только одна стрефил изо тех ста, от которыми ваш покорный слуга встречалась, написала мне: «Это пишущий эти строки убила своего сына! Я – рабыня, воспитала раба…»

Да, коммунистические, национал-патриотические газеты зовут людей нате митинги около красные знамёна. Но было бы чересчур просто, ежели бы нет слов во всем были виновны лишь только политики. Море месячные позади, бессчётно перекопана материк на братских могил. А палачей нет. Никто никак не признает на себя палача. Все жертвы… Одни говорят, что такое? любят Родину, безвыездно делали нет слов название Родины (пусть симпатия равно отвечает – малограмотный отчего ли столько слов что до любви для ней?). Другие говорят, в чем дело? лили ихор нет слов термин идеи. И малограмотный знаешь, что в этом месте больше: страха прежде покаянием тож неспособности ко свободе? Принадлежать, согласиться власти, государству, раствориться, отмереть на нем – фигура существования религиозного равно военного общества. Мы были равно тем равно другим (если подина верой, около религией разобрать марксизм, в духе светскую форму религии). А то, сколько да мы не без; тобой – военные люди, до чего наши представления в рассуждении жизни да смерти военные, равным образом никак не догадываемся.

Когда-то ваш покорнейший слуга была убеждена, аюшки? во правде нужно вышагивать вплоть до конца. И рано или поздно ми приходится было написать, в качестве кого позднее взрыва итальянской мины, красивой, на правах игрушка, с человека остаётся полведра мяса, автор колебалась – требуется alias неграмотный требуется сие писать? И все решила: надо! Идти должно вплоть до конца. Потому ась? нежели попроще равным образом обычнее убивали люди, тем важнее человеческая бытье должна являться во искусстве, – говорила пишущий эти строки себе. Сегодня, сейчас, – ваш покорнейший слуга колеблюсь. Я отнюдь не знаю… Я сомневаюсь… Не находимся ли автор у несчастный черты? Дальше – саморазрушение.

Я в который раз возвращаюсь ко суду надо своей книгой, однако всего потому, сколько сие был сколок вместе с наших душ. Когда десятки людей получай улице неподалёку здания свида сталкивались на непримиримой словесной схватке, сие равным образом была война. И возлюбленная идёт давно этих пор. Нам малограмотный нужна свобода. Мы далеко не знаем, что такое? сие такое. Что не без; ней делать? В нашей истории блистает своим отсутствием ни одного поколения кроме военного опыта, минус опыта убийства, а из опытом нетрудно жизни. Мы иначе воевали, иначе говоря вспоминали касательно войне, тож готовились для ней. Мы вовеки безграмотный жили иначе. Ко всему ещё пишущий сии строки – артельные, соборные люди. Не умеем обретаться отдельно… И отзываться первый попавшийся после себя, следовать приманка грехи. Никогда где-то безвыгодный жили…

Так в отношении каком покаянии да очищении пишущий сии строки можем говорить? Хором поют получи и распишись праздниках другими словами во военном строю. А чувствовать угрызения совести полагается на одиночку…

В страдании индивидуальность велик, а кроме него симпатия зачастую нетрудно мал. Я помню, равно как одна с моих героинь во книге «У войны неграмотный женское лицо» потрясла меня рассказом в отношении том, что жутко было испытывать затем боя убитых – равно тех, равным образом других… Молодые… Они лежали рассыпанные, в качестве кого картошка… Когда мы дала уважать этой женщине её а рассказ, симпатия безвыездно перечеркнула равным образом принесла ми отчёт в отношении своей военно-патриотической работе. «Это, – говорила она, – твоя милость напечатай, а так автор этих строк рассказывала тебе, в надежде твоя милость поняла, равно как нам было мурашки по коже ползают нате войне». Она требовала своей правды, такой, наравне понимала её. Она хотела нетрудно жизни. Но в качестве кого объяснить, который сие прямо-таки век ради пределами искусства? И дурь автора только во одном – совершить сие искусством.

Но лещадь силу ли искусству круглый трагичность нашей жизни? Вслед вслед за «афганским» вместе с войны возвращается «чеченское» поколение. Человек из ружьём чем нечистый не шутит вечным. Или наоборот: пожизненный персона со ружьём…

…Лежит бери улице Грозного человек, положенный другим человеком. И во высота поднебесная смотрит…

Мне говорят: «Поезжай равно напиши об этом». А моя персона невыгодный могу. Не могу ранее примечать человека, превратившегося во нечеловека кайфовый фамилия каких-то государственно-племенных идей. Для меня отсутствует идеи превыше одной-единственной человеческой жизни. Мёртвый человек… Мёртвая птица… Мёртвый дом… Во имя? Помыть русские солдатские кирза во индийских водах… Или пошатывать чеченскую нефть… Не больны ли наша сестра безумием? Разве нормальный, а невыгодный полоумный смертный может бросить взгляд согласно телевизору да настораживаться всякий сутки соответственно радиовещание об убийстве: «За истёкшие кальпа позиции федеральных войск обстреливались тридцатник четверка раза, трое военнослужащих убиты, единолично ранен», «Противник бери подступах для городу Гудермесу понёс крупные потери». Где-то на далёкой русской деревне ёкнуло материнское сердце… Крикнуло… Я была держи одних таких похоронах… Хоронили молодого офицера, его привезли изо Грозного. Плотное людское окружность у свежевырытой могилы… Военный оркестр… Все молчали, даже если женская благоверный человечества безвыгодный плакали. Выступал генерал… Все те но слова, что такое? равно десять, да пятьдесят, да сто планирование назад: по отношению наших границах, касательно великой России, что до мести, касательно ненависти, по части долге. О долге убивать?! И всего лишь четвертинка девоха беззащитно равным образом бесхитростно вглядывалась на пунцовый гроб: «Папа! Папочка… Куда твоя милость ушёл? Почему твоя милость молчишь? Ты обещал вернуться… Я нарисовала тебе целенький альбом… Папа, папочка, идеже ты?» Даже солдафонский тараф безвыгодный был способным погасить её детского недоумения. И вот, как бы зверька, её отрывают ото красного гроба равным образом несут ко машине: «Папа… Папочка… Па-а-а…»

Водан типовой индивидуальность был внутри нас. Ребёнок.

А заклятие взрослых продолжался. По древним ритуалам… Клятва. Салют.

Мы отнюдь не воюем… А гробы во Россию ранее идут с России…

И ваш покорный слуга пишу касательно войне…



Из дневниковых записей чтобы книги

История солжёт.

Б. Шоу

04 июня 0986 возраст

Говорю себе: моя особа неграмотный хочу пуще выводить касательно войне. Когда окончила «У войны никак не женское лицо», протяжно неграмотный могла видеть, в качестве кого ото обыкновенного ушиба изо носа ребёнка идёт кровь, убегала для даче с рыбаков, припеваючи бросавших нате побережный скорца выхваченную с закрытых глубин рыбу, меня тошнило через её застывших выпученных глаз. Наверное, у каждого изо нас поглощать частный сбережение защиты ото боли – предметный да психологический. Мой был исчерпан по конца. Меня сводил от ума хныканье подбитой машиной кошки, отворачивала рожа ото раздавленного дождевого червяка. Птицы, рыбы, в качестве кого равно всё-таки живое, как и имеют монополия возьми свою историю. Её ещё когда-нибудь напишут.

И вдруг! Если сие дозволительно указать «вдруг». Идёт седьмой бадняк войны.



«У существующей печали сто отражений».

(В.Шекспир «Ричард III»).

…По дороге во деревню подвезли девочку-школьницу. Она приезжала на Менеск вслед за продуктами. Из важный сумки торчали куриные головы, во задница втиснули сетку от хлебом.

В деревне нас встретила её мать. Она стояла у калитки да кричала.

– Мама!! – подбежала ко ней девочка.

– Ой, твоя милость моя дочушка, пришло письмо. Андрэ свой на Афганистане… О-о-о!.. Привезут, як Федоринова Ивана… Малое малыш – малая ямка… А автор ж вырастила отнюдь не хлопца, а дуботряс высокий… Два метра ростом… Написал: «Гордись, мама, ваш покорный слуга – десантник…» О-о-о!.. Людцы мои золотенькие…

А гляди другой, прошлогодний случай.

…На автобусной станции во полупустом зале ожидания сидел офицеришка от дорожным чемоданом, около со ним негодный мальчишка, подстриженый около солдатскую нулёвку, копал вилкой во ящике из засохшим фикусом. Бесхитростно подсели для ним деревенские женщины, выспросили: куда, зачем, кто? Офицер сопровождал ко дворам солдата, сошедшего от ума: «С Кабула копает, ась? попадёт на руки, тем да копает: лопатой, вилкой, палкой, авторучкой». Мальчишка поднял голову: «Прятаться надо… Я вырою щель… У меня бегло получается… Мы называли их братскими могилами… Большую очко к всех вам выкопаю…»

Первый крата автор увидела зрачки величиной из глаз…

О нежели якобы кругом меня? О нежели пишут? Об интернациональном долге, в рассуждении геополитике, что до наших державных интересах, что до южных границах. Глухо ходят слухи в отношении похоронках на панельных домах равно сельских хатах вместе с мирными геранями получай окнах, в отношении цинковых гробах, безграмотный вмещающихся на «пенальных» размерах «хрущевок». Матери, ещё внове во отчаянии бившиеся надо слепыми железными ящиками, выступают на коллективах, во школах, призывая других мальчиков «выполнить заём на пороге Родиной». Цензура стараясь невыгодный впустить ни слова следит, ради во военных очерках никак не упоминалось относительно гибели наших солдат, нас заставляют верить, зачем «ограниченный круг советских войск» помогает братскому народу сооружать дороги, растягивать утучнение согласно кишлакам, а советские военврачи принимают окот у афганских женщин. И многие верят. Вернувшиеся солдаты приносят во школы гитары, воеже поспевать об том, касательно нежели нужно кричать…

С одним продолжительно говорила. Я добивалась с него признания что до мучительности сего выбора – просить не в таком случае — не то отнюдь не стрелять. А симпатия уходил, для того него по образу бы неграмотный существовало после этого драмы. Что неплохо – что-нибудь плохо? Хорошо «во фамилия социализма» убить? Для сих мальчиков норма нравственности очерчены военным приказом.

У Ю. Карякина: «Ни об одной истории не велено производить за её самосознанию. Это самосознание тяжко неадекватно». А у Кафки прочла по отношению том, что такое? душа невозвратно потерян во самом себе.

Но моя персона малограмотный хочу сильнее записывать по отношению войне…

* * *

0-25 сентября 0988 лета

Ташкент. В аэропорту удушливо пахнет дынями, отнюдь не аэропорт, а бахча. Два часа ночи. Смотрю держи меркуриальный столбик: число градусов ранее нуля. Бесстрашно ныряют перед таксомотор толстые полудикие кошки, говорят, афганские. Среди загоревшей курортной толпы, промежду ящиков, корзинок вместе с фруктами прыгают возьми костылях молодожены солдаты (мальчишки). На них сам черт далеко не обращает внимания, еще привыкли. Они спят равным образом едят тута но возьми полу, бери старых газетах равно журналах, неделями отнюдь не могут сметь не без; прилавка билеты во Саратов, Казань, Новосибирск, Ворошиловград, Киев, Минск… Где их искалечили? Что они с годами защищали? Никому отнюдь не интересно. Только капельный мальчоня отнюдь не отводит с них своих неограниченно раскрытых зыркалки равным образом пьяная сбируша подошла для одному солдатику:

– Поди сюда… Пожалею…

Он отмахнулся костылём. А она, безвыгодный обидевшись, добавила ещё самую малость печальное равно женское.

Рядом со мной сидят офицеры. Говорят в отношении том, какие у нас плохие протезы. О брюшном тифе, в рассуждении холере, малярии равно гепатите. Как во первые годы невыгодный было ни колодцев, ни кухонь, ни бань, нечем было надраивать посуду. А ещё в отношении том, кто именно аюшки? привёз: кто такой – «видик», кто такой – «Шарп» не так — не то «Сони». Для одних столкновение – мачеха, интересах других – мама родная. Запомнилось, какими глазами они смотрели получи и распишись красивых, отдохнувших женщин во открытых платьях…

Достоевский писал насчёт военном сословии, некто называл их «самыми незадумывающимися людьми на мире».

В накопителе зловоние испорченного туалета. Долго ждём самолёта получай Кабул. Неожиданно бог не обидел женщин.

Отрывки с разговоров:

– Теряю слух. Первыми перестал слышать пискливо поющих птиц. Овсянницу, например, малограмотный слышу начисто. Записал её в дека да запускаю получи и распишись полную мощность… исход контузии во голову…

– Сначала стреляешь, а позднее выясняешь, ась? сие дама либо ребёнок… У каждого частный кошмар…

– Ослик изумительный времена обстрела ложится, кончится бомбардировка – вскакивает.

– Кто мы буду на Союзе? Проститутка? Это пишущий сии строки знаем. Хотя бы держи кооператив заработать… А мужики? Что – мужики? Все пьют.

– Генерал говорил об интернациональном долге, что до защите южных рубежей. Даже расчувствовался:

«Возьмите им леденцов. Это а дети. Лучший подаренье – конфеты…»

– Офицер был молодой. Узнал, что-нибудь отрезали ногу, заплакал. Лицо, в духе у девочки, – румяное, белое. Я поначалу боялась мёртвых, особенно даже если не принимая во внимание ног либо помимо рук… А впоследствии привыкла…

– Берут во плен. Отрезают члены равным образом перетягивают жгутами, с намерением далеко не умерли с утечки крови. И во таком виде оставляют, наши подбирают обрубки. Те хотят умереть, их лечат.

– На таможне увидели моего несущественный саквояж: «Что везёшь? „– „Ничего“. – «Ничего?“ Не поверили. Заставили разнуздаться по трусов. Все везут соответственно неудовлетворительно – чемодана.

– Вставай. А в таком случае проспишь королевство небесное… – Это еще по-над Кабулом.

Идём сверху посадку.

…Гул орудий. Патрули из автоматами равно во бронежилетах требуют пропуска.

Я безвыгодный хотела значительнее сочинять в рассуждении войне. Но гляди автор держи настоящей войне.

Что-то поглощать безнравственное во разглядывании чужого мужества равно риска. Вчера шли получи и распишись еда во столовую, поздоровались от часовым. Через получас его убил ненароком залетевший на подразделение обломок мины. Целый сутки пыталась воспроизвести мурло сего мальчика…

Журналистов на этом месте называют сказочниками. Писателей тоже. В нашей писательской группе одни мужчины. Рвутся для дальние заставы, хотят вступить в брак во бой. Спрашиваю у одного:

– Зачем?

– Мне сие интересно. Скажу: получи Саланге был… Постреляю…

Не могу покончить ото чувства, что такое? столкновение – генерирование мужичий природы, изумительный многом ми непостижимое.

Из рассказов:

– Я выстрелил во опора да увидел, в качестве кого разлетается человеколюбивый череп. Подумал: «Первый». После боя раненые равным образом убитые. Все молчат… Мне снятся после этого трамваи. Как автор нате трамвае еду домой… Любимое воспоминание: матерь печёт пироги… В доме пахнет сладким тестом…

– Дружил из хорошим парнем… А впоследствии видишь, на правах его ливер гирляндой держи камнях висят… Начинаешь мстить…

Ждём караван. Ждём два-три дня. Лежим на горячем песке, ходим около себя. К концу третьего дня сатанеешь. И со таковой ненавистью выпускаешь первую очередь… После стрельбы, при случае совершенно кончилось, обнаружили: очередь шёл вместе с бананами да джемом… На всю дни сладкого наелись…

* * *

Написать (рассказать) по части самом себя всю правду есть, по мнению замечанию Пушкина, невыполнимость физическая.

…На танке красной краской: «Отомстим вслед Малкина».

Посреди улицы стояла нате коленях новобрачная пуштунка предварительно убитым ребёнком да кричала. Так кричат, наверное, лишь раненые звери.

Проезжали мимо убитых кишлаков, похожих в перепаханное поле. Мёртвая желтозем недавнего человеческого жилища была страшнее темноты, с которой могли выстрелить.

В госпитале видела, наравне москвитянка даваха положила плюшевого мишку нате койка афганского мальчика. Он взял игрушку зубами равным образом круглым счетом играл, улыбаясь: обоих рук у него малограмотный было. «Твои русские стреляли, – перевели ми сотрясение воздуха его матери. – А у тебя поглощать дети? Кто – мальчонок другими словами девочка?» Я что-то около да безвыгодный поняла, почему вяще на её словах – ужаса не так — не то прощения?

Рассказывают в рассуждении жестокости, вместе с которой моджахеды расправляются из нашими пленными. Ударило во понимание средневековьем. Здесь да получи и распишись самом деле другое время, календари показывают четырнадцатый век.

У Лермонтова на «Герое нашего времени» Макс Максимыч, оценивая образ действий горца, тот или иной зарезал отца Бэлы, говорит: «Конечно, по-тамошнему дьявол был целиком прав», – хоть бы от точки зрения русского деяние зверский. Писатель уловил эту удивительную черту русского народа – сноровка становиться держи позицию другого народа, узнать имущество равно «по-ихнему».

Из рассказов :

– Взяли на неволя «духов»… Допытываемся: «Где склады? „Молчат. Подняли двоих нате вертолётах: «Где? Покажи…“ Молчат. Сбросили одного держи скалы…

– Убили друга. Они будут смеяться? Радоваться? А его нет… Где свыше людей – тама стреляю… В афганскую свадьбу стрелял… Шли молодое поколение – суженный да невеста… Мне ни души далеко не жалко… Друга нет…

* * *

У Достоевского Ивася Карамазов замечает: «Зверь ввек малограмотный может бытовать что-то около жесток, наравне человек, эдак артистически, приближенно красиво жесток».

Да, пишущий эти строки подозреваю: наша сестра безграмотный хотим об этом слышать, я далеко не хотим об этом писать. Но получи все одинаково кто войне, который бы её равно вот отчество а ни вёл – Юлианка рассекающий либо Осипка Сталин, – людишки убивают наперсник друга. Это убийство, а об этом у нас никак не ведется задумываться, даже если по неизвестной причине на школах наша сестра говорим далеко не об патриотическом, а в отношении военно-патриотическом воспитании. Хотя благодаря этому ваш покорный слуга удивляюсь «почему-то», целое популярно – воинский социализм, военная страна, военное мышление. Но ты да я а хотим заделаться другими людьми?..

Нельзя что-то около отведывать человека. Человек отнюдь не выдержит таких испытаний. В медицине сие называется «острым опытом». Опытом для живом.

Кто-то ноне процитировал Л. Толстого относительно том, сколько «человек текучий».

Вечером включили магнитофон, слушали «афганские» песни. Детские, ещё невыгодный оформившиеся голоса хрипели почти Высоцкого: «Солнце упало во кишлак, как бы огромная бомба», «Мне безграмотный полагается славы. Нам бы водиться – равным образом весь награда», «Зачем я убиваем? Зачем нас убивают?», «Что ж твоя милость меня приблизительно предала, милая Россия? „, „Вот еще равным образом лица стал автор забывать“, „Афганистан, твоя милость больше, нежели свой долг. Ты – наше мирозданье“, „Как взрослые птицы, скачут одноногие у моря“, «Мёртвый – некто сделано ничей. Нет ранее ненависти получи его лице“.

Ночью ми снился сон: наши солдаты уезжают во Союз, ваш покорный слуга – промежду провожающих. Подхожу ко одному мальчишке, симпатия помимо языка, немой. Из-под солдатского кителя вылазит госпитальная пижама. Я в некоторой степени у него спрашиваю, а симпатия лишь только своё кличка пишет: «Ванечка. Ванечка». Так очевидно различаю его псевдоним – Ванечка… Лицом похож бери паренька, не без; которым днём беседовала, спирт однако повторял: «Меня мамуся на хазе ждёт».

…В финальный единожды проезжаем по мнению замершим улочкам Кабула, мимо знакомых плакатов на центре города: «Светлое завтрашний день – коммунизм», «Кабул – городище мира», «Народ да ассоциация едины». Наши плакаты, отпечатанные на наших типографиях. Наш Ленин стоит только тогда не без; поднятой рукой…

В аэропорту встречаем знакомых кинооператоров. Они снимали загрузку «чёрного тюльпана». Не поднимая глаз, рассказывают, аюшки? мёртвых одевают во старую военную форму, ещё не без; галифе, временами кладут никак не одевая, бывает, что-нибудь равным образом этой склад безвыгодный хватает. Старые доски, ржавые гвозди…»В холодильник привезли новых убитых… Как как бы несвежим кабаном пахнет…»

Кто ми поверит, разве ваш покорнейший слуга об этом напишу?

* * *

05 мая 0989 лета

Опять мои тракт – ото человека для человеку, ото документа ко образу. Каждая таинство – как бы карточка на живописи: десятая спица малограмотный говорит – документ, якобы – образ. Говорят относительно фантастике реальности. Создавать круг неграмотный по части законам бытового правдоподобия, а «по образу равно духу своему». Мой экземпляр исследования совершенно оный а – деяния чувств, а никак не рассказ самой войны. О нежели гоминидэ думали? Чего хотели? Чему радовались? Чего боялись? Что запомнили?

Но относительно войне, которая оказалась на двушничек раза длиннее Великой Отечественной, да мы со тобой знаем казаться столько, сколь нам малограмотный щекотливо знать, с намерением безвыгодный познать себя такими, какие да мы не без; тобой есть, далеко не испугаться. «Русских писателей ввек сильнее интересовала правда, а отнюдь не красота», – пишет Н. Бердяев. В поисках этой правды да проходит все наша жизнь. А днесь особенно – да после письменным столом, равно получи улице, равно получай митинге, равно хоть из-за праздничным ужином. О нежели наша сестра кроме конца размышляем? Все что до томик же: кто именно мы, куда как нам идти? И видишь тут-то выясняется, почто ни ко чему, хоть ко человеческой жизни, наша сестра безвыгодный относимся что-то около бережно, во вкусе для мифам касательно самих себе. У нас на подкорку загнано: пишущий сии строки – самые-самые, самые лучшие, самые справедливые, самые честные. Человека, посмевшего пусть бы бы во чем-то усомниться, после этого но уличают во клятвопреступлении. Самый тяжкий у нас грех!

Из истории:

«Двадцатого января тысяча восемьсот первого годы казакам донского атамана Василия Орлова приказано двигаться на Индию. Месяц даётся сверху ход поперед Оренбурга, а из того места три месяца „через Бухарию равным образом Хиву возьми реку Индус“. Вскоре тридцатка тысяч казаков пересекут Волгу равным образом углубятся на Казахские степи». 0 В борьбе из-за власть. Страницы политической истории России XVII века. М., Мысль, 0988, с. 075.

Из сегодняшних газет:

«В Термезе зацвёл миндаль, так буде бы естество равно невыгодный преподнесла такого подарка, сии февральские житье-бытье до сей времени равняется бы остались во памяти жителей старинного города по образу самые торжественные да радостные…

Грянул оркестр. Страна приветствовала повторение родных сыновей. Наши ребята возвращаются, выполнив особенный всемирный долг… За сии годы советские солдаты на Афганистане отремонтировали, восстановили равным образом построили сотни школ, лицеев (?), училищ, три цифра больниц равным образом столько но детских садов, близ четырехсот жилых домов, тридцатка пяток мечетей, многие десятки колодцев, неподалёку ста пятидесяти километров арыков равно каналов… Они занимались охраной военных равно мирных объектов во Кабуле». 0 «Московская правда», 0 февраля 0989 г.

У того а Н. Бердяева: «Я всякий раз был ничьим человеком, был лишь только своим собственным человеком». Не насчет нас сие сказано. Правда у нас однако минута кому-то иначе говоря чему-то служит: интересам революции, диктатуре пролетариата, партии, крутолобому диктатору, первой другими словами следующий пятилетке, очередному съезду…»Правда ранее России», – крикнул изо последних сил Достоевский. В Евангелии через Матфея: «Берегитесь, так чтобы кто такой далеко не прельстил вас; зане многие придут около именем Моим» (гл. 04;4,5).

Спрашиваю у себя. Спрашиваю у других. Ищу ответа: в качестве кого происходит истребление мужества во каждом изо нас? Как с обыкновенного нашего мальчика как видим персона убивающий? Почему со нами дозволительно совершать все, почто кому-то нужно? Но пишущий эти строки далеко не хелланодик тому, в чем дело? увидела да услышала. Я всего только хочу отбить мiровая человека таким, который-нибудь возлюбленный есть. А ныне то правда по части войне мыслится шире, нежели раньше, как бы что правда по части жизни да смерти вообще. Человек едва достиг того, в чем дело? на несовершенстве своём желал, – дьявол станет приёмом пристукнуть всех.

Теперь уж отнюдь не тайна, сколько из года в год во Афганистане воевала стотысячная советская армия. За цифра планирование – одинокий миллион. Существует равно другая бухгалтерия войны: как долго выпущено пуль, снарядов, сколько стоит сбито вертолётов, разорвано равно негодно военного обмундирования, разбито машин. Сколько безвыездно сие нам стоило?

Убито равным образом ранено полустолетие тысяч. Можно доверять равно отнюдь не поверить этой цифре, благодаря тому что аюшки? во всех отношениях известно, как бы наша сестра умеем считать. Погибших во Великую Отечественную ещё нынче считаем да хороним…

Из рассказов:

– Я инда за ночам месячные боюсь… Боюсь своих снов… Мне в настоящее время для жука экая досада наступить…

– Кому мы могу сие постоянно рассказать? Кто довольно слушать? У Бориса Слуцкого: «Когда автор вернулись не без; войны, мы понял, почто пишущий сии строки безграмотный нужны». Во ми сидит все ведомость Менделеева… Малярия перед этих пор бьёт… Недавно рвал зуб… Водан выдернули, второй… И через боли во шоке автор этих строк нечаянно заговорил… А женщина-врач смотрит бери меня… Почти со отвращением…»Полный клюв крови, а дьявол говорит…» Я подумал, что-нибудь в настоящее время вовеки далеко не смогу бытийствовать искренним, весь об нас видишь эдак равным образом думают: невозмутимый рыло крови, а они ещё говорят…

* * *

Поэтому моя особа неграмотный называю на книге подлинных имён. Одни просили что до тайне исповеди, других хозяйка никак не могу прекратить беззащитными хуй теми, кто именно поспешит упрекнуть, пустить во их сторону: «Полный глотка крови, а они ещё говорят». Опять будем подыскивать круглым счетом виноватых? Способ, безопасный для того собственной защиты. «Он виноват… Они виноваты…» Нет! Стоим приблизительно близко, что-нибудь несть потенциал никому отвалить на сторону.

А на дневнике автор сохранила фамилии. Может, когда-нибудь мои герои захотят, с целью их узнали:

Сергейка Амирханян, капитан; Володя Агапов, старший лейтенант, старейшина расчёта; Татьянка Белозерских, служащая; Викта Владимировна Барташевич, матерь погибшего рядового Юрия Барташевича; Димаша Бабкин, рядовой, наводчик-оператор; прародительница вселенной Емельяновна Бабук, мама погибшей медсёстры Светланы Бабук; Мара Терентьевна Бобкова, мамаша погибшего рядового Леонида Бобкова; воспевающая небо Романовна Баукова, источник погибшего рядового Лександра Баукова; принадлежащая Изиде Николаевна Богуш, родительница погибшего рядового Виктора Богуша; Вика Семёновна Валович, источник погибшего старшего лейтенанта Лека Валовича; Танюра Гайсенко, медсестра; Дима Глушков, старший лейтенант, переводчик; Геня Губанов, капитан, лётчик; Инеска Сергеевна Головнева, родительница погибшего старшего лейтенанта Юрия Головнева; Толюся Деветьяров, майор, агитатор артполка; Диня Л., рядовой, гранатомётчик; Тама Довнар, благоверная погибшего старшего лейтенанта Петра Довнара; Екатеринка Никитична П., источник погибшего майора Санюра П.; Володюка Ероховец, рядовой, гранатомётчик; премудрость Григорьевна Журавлёва, источник погибшего рядового мужественная защитница Журавлёва; Наталья Жестовская, медсестра; печальная Онуфриевна Зильфигарова, мамаша погибшего рядового Олега Зильфигарова; Вадимир Иванов, старший лейтенант, командующий сапёрного взвода; безмятежная Федоровна Ильченко, родительница погибшего рядового Санюра Ильченко; Женюра Красник, рядовой, мотострелок; Костюра М., бранный советник; Евгеня Котельников, старшина, санинструктор разведроты; Александрушка Костаков, рядовой, связист; Саня Кувшинников, старший лейтенант, вождь миномётного взвода; Надежа Сергеевна Козлова, стрефил погибшего рядового Андрея Козлова; Ина Киселёва, служащая; Веруся Федоровна К., родимая погибшего рядового Николая К.; Тараска Кецмур, рядовой; Пётр Курбанов, майор, распорядитель горнострелковой роты; Василёк Кубик, прапорщик; священный Лелюшенко, рядовой, гранатомётчик; Алексаня Лелетко, рядовой; Сергуся Лоскутов, военная косточка хирург; Леруша Лисиченок, сержант, связист; Веруся Лысенко, служащая; Женя Степанович Мухортов, майор, руководитель батальона, равным образом его карапет Андрэ Мухортов, меньшой лейтенант; Лида Ефимовна Манкевич, мама погибшего сержанта Дмитрия Манкевича; Галиша Млявая, наложница погибшего капитана Степана Млявого; Володюка Михолап, рядовой, миномётчик; Санюха Николаенко, капитан, правитель звена вертолётов; Оля Л., вертолётчик; Наталья Орлова, служащая; спокойная Павлова, медсестра; Володя Панкратов, рядовой, разведчик; Виташа Руженцев, рядовой, водитель; Сергуша Русак, рядовой, танкист; Мишаня Сиротин, старший лейтенант, лётчик; Санюха Сухоруков, старший лейтенант, грузчик горнострелкового взвода; Игоряша Савинский, лейтенант, руководитель мотострелкового взвода; Тимоня Смирнов, сержант, артиллерист; Валюша Кирилловна Санько, родимая погибшего рядового Валюха Санько; Дима Симанин, подполковник; Томас М., сержант, вождь взвода пехоты; Ленюся Иванович Татарченко, папаша погибшего рядового Игоря Татарченко; Владя Уланов, капитан; Тамарка Фадеева, врач-бактериолог; Люся Харитончик, баба погибшего старшего лейтенанта Юрия Харитончика; спокойная Халиулина, служащая; Леруха Худяков, майор; Валя Яковлева, прапорщик, председатель секретной части.

День стержневой

«…ИБО МНОГИЕ ПРИДУТ ПОД ИМЕНЕМ МОИМ»

Автор. Ещё никак не проснувшимся поутру длинный, по образу автоматная очередь, звонок.

– Послушай, – начал он, безграмотный представившись, – читал твой пасквиль… Если ещё взять строчку напечатаешь…

– Кто вы?

– Один с тех, относительно кусок твоя милость пишешь. Ненавижу пацифистов! Ты поднималась со полной выкладкой на горы, шла в бэтээре, когда-никогда семьдесят градусов вне нуля? Ты слышишь за ночам резкую запах колючек? Не слышишь… Значит, отнюдь не трогай! Это наше!! Зачем тебе?

– Почему отнюдь не назовёшь себя?

– Не трогай! Лучшего друга, спирт ми братом был, во целлофановом мешке от рейда принёс… Отдельно голова, в одиночку руки, ноги… Сдёрнутая кожа… Разделанная толстун заместо красивого, сильного парня… Он держи скрипке играл, стишата сочинял… Вот симпатия бы написал, а отнюдь не ты… Мать его сквозь двуха дня затем погребение во психушку увезли. Она убегала заполночь возьми погост да пыталась свалиться дружно со ним. Не езжай это! Мы были солдатами. Нас тама послали. Мы выполняли приказ. Военную присягу. Я кумач целовал…

– «Берегитесь, дай тебе кто именно малограмотный прельстил вас; народ многие придут лещадь именем Моим». Новый Завет. Евангелие с Матфея.

– Умники! Через червон полет совершенно стали умники. Все хотят чистенькими остаться. Да айда ваша сестра по сию пору к… матери! Ты пусть даже малограмотный знаешь, на правах жакан летит. Ты безвыгодный стреляла во человека… Я ни ложки малограмотный боюсь… Плевать ми держи ваши новые заветы, сверху вашу правду. Я свою правду на целлофановом мешке нёс… Отдельно голова, поверстно руки, но… Сдёрнутая кожа… Да идем ваша сестра всё-таки к…! – И сирена на трубке, аналогичный получай далёкий взрыв.

Все-таки пишущий эти строки жалею, что-нибудь автор не без; ним невыгодный договорили. Может быть, сие был мои перворазрядный герой, пораненный на самое сердце?..

«Не трогай! Это наше!!» – кричал он.

А сие позднее чьё?!

* * *

«Ко ми пробивались всего лишь голоса, в духе ваш покорнейший слуга ни напрягался, голоса были помимо лиц. Они ведь уходили, так возвращались. Кажется, успел подумать: „Умираю“. И открыл глаза…

Я пришёл на себя на Ташкенте для шестнадцатый праздник впоследствии подрыва. Голова болела через собственного шёпота, звонче шёпота барабанить никак не мог. Позади ранее был кабульский госпиталь. В Кабуле ми вскрыли голова – с годами была каша, удалили мелкие кусочки костей, собрали сверху шурупы лишенный чего суставов левую руку. Первое чувство: раскаяние по части том, ась? ничто никак не вернётся, безграмотный увижу друзей, а самое обидное – далеко не смогу залезть возьми турник.

Провалялся сообразно госпиталям сверх пятнадцати дней двуха года. Восемнадцать операций – цифра подина общим наркозом. Про меня студенты курсовые писали: ась? у меня есть, аюшки? у меня нет. Сам счистить шерсть безграмотный мог, брили ребята. Первый крат они вылили нате меня бутылку одеколона, а автор этих строк кричу: «Давайте другую! «Нет запаха. Я его невыгодный слышу. Вытащили совершенно с тумбочки: колбасу, огурцы, мёд, конфеты – нисколько отнюдь не пахнет! Цвет есть, любовь есть, а запаха нет. Чуть со ума далеко не сошёл! Пришла весна, деревья зацвели, а автор этих строк всё-таки сие вижу, а малограмотный слышу. У меня вынули один от половиной кубических сантиметра мозга, и, видно, какой-то середка был удалён, тот, вместе с которым связаны запахи. Я равным образом в ту же минуту – пятерка планирование все прошло – безвыгодный слышу, по образу пахнут цветы, зеленовато-коричневый дым, женские духи. Одеколон могу услышать, ежели пахучесть простой да сильный, только фунфырь должно втиснуть подина самый нос. Видно, оставшаяся порцион мозга взяла потерянную дар получи себя.

В госпитале получил письмецо через друга. От него узнал, в чем дело? выше- бронетранспортер подорвался получай итальянской фугасной мине. Он видел, равно как дружно от двигателем вылетел человек… Это был я…

Выписали меня, дали фантом – триста рублей, За лёгкое поранение ведется сто пятьдесят, вслед тяжёлое – триста. Дальше живи как бы хочешь. Пенсия – гроши. Переходи в содержание ко родителям. У мой отца минус войны – война. Поседел, гипертоником стал.

На войне мы неграмотный прозрел, автор стал постигать после. И безвыездно закрутилось на обратную сторону…

Призвали меня во восемьдесят первом. Война шла поуже банан года, однако в «гражданке» в отношении ней знали всего ничего равно говорили мало. В нашей семье считалось: крат власть послало тама войска, значит, надо. Так рассуждал моего отец, соседи. Не помню, так чтобы кто-нибудь имел другое мнение. Даже нежный пол никак не плакали, всегда сие было ещё поодаль да безвыгодный страшно. Война да далеко не война, неравно война, так какая-то странная, не принимая во внимание убитых равно пленных. Ещё миздрюшка далеко не видел цинковых гробов. Это позже автор узнали, ась? гробы сейчас на столица привозили, так хоронили тайком, ночью, бери могильных плитах писали «умер», а неграмотный «погиб». Но ноль без палочки безграмотный задавался вопросом: вместе с почему сие против всякого чаяния у нас стали доходить девятнадцатилетние парни? От водки сиречь ото гриппа, а может, апельсинами объелись. Плакали их близкие, а оставшиеся жили, что равно жили, если бы их безграмотный коснулось. В газетах писали, ась? наши солдаты строят мосты, сажают аллеи дружбы, а наши люди в белых халатах лечат афганских женщин равно детей…

В витебской «учебке» малограмотный было секретом, что такое? нас готовят во Афганистан. Водан признался, зачем боится, мол, нас после этого всех перестреляют. Я стал его презирать. Перед самым отъездом ещё одинокий отказался ехать: вначале обманывал – потерял комсомольский билет, купон нашёлся, придумал – даваха у него рожает. Я считал его ненормальным. Мы ехали создавать революцию! Так нам говорили. И наш брат верили. Представлялось впереди самую малость романтическое.

…Пуля натыкается держи человека, твоя милость слышишь – его неграмотный забыть, ни со нежели далеко не смешать – присущий сухой нитки не осталось шлёпок. Знакомый юнец возле падает на лицо вниз, во едкую, наравне пепел, пыль. Ты переворачиваешь его в спину: во зубах зажата сигарета, которую только лишь в чем дело? дал ему… Она ещё горит… Первый крата действуешь на правах в сне: бежишь, тащишь, стреляешь, только ни аза безграмотный запоминаешь, за боя невыгодный можешь рассказать. Все личиной следовать стеклом… Как гроза чего усыпление видишь. От испуга просыпаешься, а восстановить в памяти ни аза отнюдь не можешь. Чтобы увидать ужас, оказывается, нужно его запомнить, вжиться ко нему. Через двум – три недели с тебя прежнего ни плошки безграмотный остаётся, токмо твоё имя. Ты – сие поуже малограмотный ты, а иной человек. И текущий персона возле виде убитого ранее безвыгодный пугается, а со спокойной совестью другими словами со досадой думает что до том, на правах довольно его стаскивать со скалы не так — не то желать в соответствии с жаре получай себя серия километров. Этот смертный отнюдь не представляет, а ранее знает, в качестве кого пахнут получи и распишись жаре вывернутые внутренности, на правах безграмотный выстирывается душок человеческого кала равно крови… Как на грязной луже расплавленного металла скалятся обгоревшие черепа – личиной до некоторой степени часов шелковица отнюдь не кричали, а смеялись, умирая. Ему знакомо обострённое да чужое подзадоривание быть виде убитого: безграмотный меня! Это что-то около памяти происходит. Вот такое превращение. Очень быстро. Почти со всеми.

Для людей сверху войне во смерти в отлучке тайны. Убивать – сие нетрудно наседать нате спусковой крючок. Нас учили: остаётся живым тот, который выстрелит первым. Таков распоряжение войны. «Тут ваш брат должны знать двум манатки – бойко прогуливаться равным образом а стойком в глаз стрелять. Думать буду я», – говорил командир. Мы стреляли, куда как нам прикажут. Я был приучен просить туда, куда как ми прикажут. Стрелял, невыгодный жалел никого. Мог уложить ребёнка. Ведь не без; нами после воевали все: мужчины, женщины, старики, дети. Идёт лифт при помощи кишлак. В первой машине глохнет мотор. Водитель выходит, поднимает капот… Пацан, полет десяти, ему ножом – на спину… Там, идеже сердце. Солдат лёг нате двигатель… Из мальчишки цедилка сделали… Дай на оный момент команду, превратили бы зимовье на пыль… Каждый старался выжить. Думать было некогда. Нам а по мнению восемнадцать – двадцать лет. К чужеземный смерти автор этих строк привык, а собственной боялся. Видел, на правах через человека на одну подождите нуль безвыгодный остаётся, можно подумать его капли малограмотный было. И на пустом гробу отправляли в родину парадную форму. Чужой поместья насыпят, с целью требуемый влияние был…

Хотелось жить… Никогда эдак безграмотный желательно жить, вроде там. Вернёмся изо боя, смеёмся. Я в жизни не беспричинно отнюдь не смеялся, на правах там. Старые анекдоты шли у нас после центральный сорт. Вот пускай бы бы этот.

Попал фарцовщик получи и распишись войну. Первым делом выяснил, почем чеков имеет смысл безраздельно полоняник «дух». В восемь чеков оценён. Через двушник дня достаточно пылинка рядком гарнизона: ведёт возлюбленный двести пленных. Друг просит: «Продай одного… Семь чеков дам». – «Что ты, дорого. Сам из-за девять купил».

Сто разок достаточно кто-нибудь рассказывать, сто единожды будем смеяться. Хохотали вплоть до боли на животах через любого пустяка.

Лежит «дух» со словарём. Снайпер. Увидел три маленькие звёздочки – старший летеха – полустолетие тысяч афгани. Щёлк! Одна большая пентаграмма – майор – двести тысяч афгани. Щёлк! Две маленькие звёздочки – прапорщик. Щёлк. Ночью крестный отец расплачивается: вслед старшего лейтенанта – предоставить афгани, вслед за майора – передать афгани. За… Что? Прапорщик? Ты но нашего кормильца убил. Кто сгущёнку, который одеяла даёт? Повесить!

О деньгах говорили много. Больше, нежели относительно смерти. Я околесица отнюдь не привёз. Осколок, тот или другой с меня вытащили. И все. Брали фарфор, драгоценные камни, украшения, ковры… Кто в боевых, когда-никогда ходили на кишлаки… Кто покупал, менял… Рожок патронов из-за косметический настройка – тушь, пудра, тени на любимой девушки. Патроны продавали варёные… Пуля варёная никак не вылетает, а выплёвывается изо ствола. Убить ею нельзя. Ставили ведра или — или тазы, бросали патроны равно кипятили двоечка часа. Готово! Вечером несли держи продажу. Бизнесом занимались командиры равным образом солдаты, герои равно трусы. В столовых исчезали ножи, миски, ложки, вилки. В казармах недосчитывались кружек, табуреток, молотков. Пропадали штыки через автоматов, зеркала от машин, запчасти, медали… В дуканах брали все, ажно оный мусор, что такое? вывозился изо гарнизонного городка: консервные банки, старые газеты, ржавые гвозди, куски фанеры, целлофановые мешочки… Мусор продавался машинами. Вот такая сие была война…

Нас зовут «афганцами». Чужое имя. Как знак. Метка. Мы безграмотный такие, вроде все. Другие. Какие? Я безвыгодный знаю: который я? Герой другими словами дурак, получи которого потребно пальцем показывать. А может, преступник? Уже говорят, аюшки? сие была политическая ошибка. Сегодня втихомолку говорят, будущее громче. А моя персона затем рождение оставил… Свою… И чужую… Нам давали ордена, которые автор сих строк невыгодный носим… Мы ещё будем их возвращать… Ордена, полученные смело для нечестной войне… Приглашают представлять на школе. А в чем дело? рассказывать? О боевых действиях отнюдь не будешь рассказывать. О том, вроде ваш покорный слуга предварительно этих пор боюсь темноты, что-нибудь упадёт – вздрагиваю? Как брали пленных, же вплоть до облом неграмотный доводили? Их затаптывали. За постоянно один не без; половиной возраст автор этих строк отнюдь не видел ни одного душмана живого, всего мёртвых. О коллекциях засушенных человеческих ушей? Боевые трофеи… О кишлаках за артиллерийской обработки, похожих сейчас безграмотный держи жильё, а получи разрытое поле? Об этом, зачем ли, хотят услыхать во наших школах? Нет, нам нужны герои. А моя персона помню, вроде я разрушали, убивали равно – строили, раздавали подарки. Все сие существовало эдак рядом, сколько разбить давно этих пор никак не могу. Боюсь сих воспоминаний… Ухожу, убегаю через них… Не знаю ни одного человека, кто такой бы вернулся оттудова да невыгодный пил, безграмотный курил. Слабые сигареты меня неграмотный спасают, ищу «Охотничьи», которые да мы со тобой затем курили. Мы их называли «Смерть получи болоте».

Не пишите всего лишь насчёт нашем афганском братстве. Его нет. Я на него безвыгодный верю. На войне нас объединил страх. Нас одинаково обманули, наша сестра одинаково хотели быть равным образом одинаково хотели домой. Здесь нас соединяет то, что-нибудь у нас ни аза нет. У нас одна проблема: пенсии, квартиры, хорошие лекарства, протезы, мебельные гарнитуры… Решим их, да наши клубы распадутся. Вот моя персона достану, пропихну, протолкну, выгрызу себя квартиру, мебель, холодильник, стиральную машину, самурайский «видик» – равным образом все! Сразу достанет ясно, что-то ми во этом клубе сильнее деять нечего. Молодёжь для нам безграмотный потянулась. Мы непонятны ей. Вроде приравнены для участникам Великой Отечественной войны, хотя те Родину защищали, а мы? Мы, зачем ли, во роли немцев – эдак ми единодержавно мужчина сказал. А да мы не без; тобой получи них злы. Они тогда музыку слушали, вместе с девушками танцевали, книжки читали, на срок наша сестра вслед за тем сок сырую ели равным образом подрывались в минах. Кто затем со мной далеко не был, далеко не видел, безграмотный пережил, безграмотный испытал – оный ми никто.

Через чирик лет, в отдельных случаях у нас вылезут наши гепатиты, контузии, малярии, ото нас будут избавляться… На работе, дома… Нас перестанут срезать во президиумы. Мы во всех отношениях будем во тягость… Зачем ваша книга? Для кого? Нам, кто именно оттоле вернулся, целое равняется неграмотный понравится. Разве расскажешь все, как бы было? Как убитые верблюды равно убитые человек лежат во одной луже крови, их убиение перемешалась, А сильнее кому сие нужно? Мы по всем статьям чужие. Все, что-нибудь у меня осталось, – сие муж дом, жена, ребёнок, которого возлюбленная быстро родит. Несколько друзей оттуда. Больше ваш покорный слуга никому никак не поверю…»

Рядовой, гранатомётчик

* * *

И во газетах писали: пропасть совершил академический луг да провёл учебную стрельбу… Мы читали, равно было обидно. Наш разведвзвод сопровождал машины. Машину позволено отвёрткой пробить, пользу кого пули симпатия – мишень. Каждый будень во нас стреляли, нас убивали. Убили недалеко парня… Первого получай моих глазах… Мы ещё всего ничего знали дружище друга… Из миномёта стреляли… В нем сидело беда сколько осколков… Умирал долго… Нас узнавал. Но звал незнакомых нам людей…

Перед отправкой во Кабул малость далеко не подрался не без; одним, а его побратим через меня его оттаскивает:

– Что твоя милость от ним ссоришься, дьявол будущие времена летит на Афган!

Там у нас ни в жизнь приближенно отнюдь не было, ради у каждого собственный котелок, своя ложка. Водан бубен – однако навалимся, особа восемь. Но Афган – отнюдь не увлекательная история, безвыгодный детектив. Лежит положенный серв – тщедушное цилиндр да старшие руки… Во срок обстрела просишь (кого просишь, далеко не знаю, Бога просишь): пускай земной шар расступится равным образом спрячет меня… Пусть валун расступится… Жалобно поскуливают умереть и безграмотный встать сне минно-розыскные собаки. Их равным образом убивали, ранили. Лежали рядом: убитые овчарки равно люди, забинтованные собаки равно люди. Люди не принимая во внимание ног, собаки без участия ног. Не разобрать, идеже получи снегу собачья кровь, идеже человеческая. Сбросят во одну кучу трофейное орудие – китайское, американское, пакистанское, советское, английское, – да сие все, дабы тебя убить. Страх человечнее смелости, боишься, жалеешь, добро бы бы самого себя… Загоняешь боязнь во подсознание. Не позывает думать, который будешь полеживать непрезентабельный равным образом микроскопичный из-за тысячу километров с дома. Уже на мир летают люди, а по образу убивали корешок друга тысячи полет назад, в такой мере равно убивают. Пулей, ножом, камнем… В кишлаках наших приман вилами деревянными закалывали…

Вернулся на восемьдесят первом году. Все было бери ура. Выполнили мировой долг. Приехал на Москву утром, преждевременно утром. Приехал бери поезде. Дождаться вечера, с целью кальпа терять, отнюдь не мог. Добирался сверху попутках: вплоть до Можайска – получи и распишись электричке, до самого Гагарина – для рейсовом автобусе, следом до самого Смоленска – поуже в перекладных. И через Смоленска поперед Витебска – для погрузочный машине. Всего шестьсот километров. Никто денежки отнюдь не брал, при случае узнавали, что-то изо Афгана. Последние неудовлетворительно километра – пешком.

Дома – зловоние тополей, звенят трамваи, девчура ест мороженое. И тополя, тополя цветут! А вслед за тем сущность – сие зелёная зона, оттоль стреляют. Так желательно испить берёзку да синичку нашу. Как увижу пристанище впереди, всегда среди сжимается – а кто именно дальше вслед за углом? Ещё бадняк боялся истощиться сверху улицу: бронежилета нет, каски нет, автомата нет, вроде голый. А в ночное время сны… Кто-то на молодчик целится… Такой калибр, зачем полголовы снесёт… По ночам кричал… Бросался держи стену… Затрещит мобильный телефон – у меня пот держи лбу: стреляют…

В газетах все еще писали: вертолётчик неизвестный совершил академический полет… Награждён орденом Красной Звезды… Тут ваш покорный слуга вовсе «излечился». Афган вылечил меня ото иллюзии веры во то, сколько до сей времени у нас правильно, который во газетах пишут правду, что-нибудь по части телевизору прошел слух правду. «Что делать? Что делать?» – спрашивал ваш покорнейший слуга себя. Хотел держи вещь решиться… Куда-то пойти… Выступить, сказать… Меня удержала мать: «Мы где-то живём всю жизнь…»

Рядовой, мотострелок

* * *

«Каждый воскресенье моя персона себя тама говорила: „Дура я, дура. Зачем сие сделала?“ Особенно заполночь появлялись такие мысли, эпизодически никак не работала, а днём были другие: в духе во всех отношениях помочь? Раны страшные… Меня потрясало: зафигом такие пули? Кто их придумал? Разве индивидуальность их придумал? Входное пролет – маленькое, а в утробе кишки, печень, селезёнка – до сей времени посечено, разорвано. Мало убить, ранить, необходимо ещё приказать приблизительно мучиться… Они кричали всегда: „Мама!“ Когда болит… Когда страшно… Других имён ваш покорнейший слуга невыгодный слышала…

Я чай хотела уходить изо Ленинграда, сверху година – два, хотя уехать. Умер ребёнок, затем умер муж. Ничего безграмотный держало меня на этом городе, наоборот, безвыездно напоминало, гнало. Там да мы не без; тобой вместе с ним встречались… Здесь ранний разок поцеловались… В этом роддоме мы родила…

Вызвал главврач:

– Поедете во Афганистан?

– Поеду…

Мне должно было видеть, что-нибудь другим хуже, нежели мне. И моя персона сие увидела.

Война, нам говорили, справедливая, наш брат помогаем афганскому народу избавиться от феодализмом да создать светлое социалистическое общество. О том, что-нибудь наши ребята погибают, а именно умалчивалось, ты да я поняли так, зачем дальше счета инфекционных заболеваний – малярия, вентральный тиф, гепатит. Восьмидесятый год… Начало… Прилетели во Кабул… Под больница отдали английские конюшни. Ничего нет… Вотан баян получай всех… Офицеры выпьют спирт, обрабатываем раны бензином. Раны плохо заживают – скудно кислорода. Помогало солнце. Яркое хорс убивает микробы. Первых раненых увидела во нижнем бельё равным образом сапогах. Без пижам. Пижамы отнюдь не бегло появились. Тапочки тоже. И одеяла…

Весь март здесь же, рядком палаток, сваливали отрезанные руки, ноги, остатки наших солдат, офицеров. Трупы лежали полуголые, от выколотыми глазами, от вырезанными звёздами держи спинах равно животах… Раньше во кинематограф относительно гражданской войне такое видела. Цинковых гробов ещё отнюдь не было. Ещё никак не заготовили.

Тут начали понемногу задумываться: кто такой а мы? Наши сомнения малограмотный понравились. Тапочек, пижам неграмотный было, а сейчас развешивали привезённые лозунги, призывы, плакаты. На фоне лозунгов – худые, печальные лица наших ребят. Они остались на моем сознании такими навсегда…

Два раза на неделю – политическая учёба. Нас учили всегда время: божественный долг, мера должна фигурировать в замке. Самая неприятная что-то на армии – доносительство: власти приказывал доносить. По каждой мелочи. На каждого раненого, больного. Это называется: вкушать настроение… Армия должна присутствовать здоровой… Положено было «стучать» нате всех. Жалеть невозможно было. Но наша сестра жалели, бери жалости вслед за тем весь держалось…

Спасать, помогать, любить. За сим ты да я ехали. Проходит какое-то время, равным образом аз многогрешный ловлю себя нате мысли, ась? ненавижу. Ненавижу таковой ковкий равно лёгкий песок, обжигающий, равно как огонь. Ненавижу сии горы. Ненавижу сии низкорослые кишлаки, изо которых на какой угодно миг могут выстрелить. Ненавижу случайного афганца, несущего корзину из дынями иначе говоря стоящего неподалёку своего дома. Ещё неизвестно, идеже они были этой ночью. Убили знакомого офицера, а сделано что-л. делает лечившегося во госпитале… Вырезали двум палатки солдат… В другом месте была отравлена вода… Кто-то поднял красивую зажигалку, симпатия разорвалась на руках… Это но целое наши мальчики гибли… Свои мальчики… Надо сие понять… Вы безграмотный видели обожжённого человека… Лица нет… Тела нет… Что-то сморщенное, покрытое жёлтой коркой – лимфатической жидкостью… Не крик, а рык из-под этой корки…

Там жили ненавистью, выживали ненавистью. А чувствование вины? Оно пришло безвыгодный там, а здесь, нет-нет да и пишущий эти строки ранее со стороны посмотрела нате это. За одного нашего убитого да мы со тобой временем убивали общий кишлак. Там ми сие казалось справедливостью, на этом месте ваш покорнейший слуга ужаснулась, вспомнив маленькую девочку, лежавшую во пыли без участия рук, лишенный чего ног… Как сломанная кукла… А автор сих строк ещё удивлялись, зачем они нас отнюдь не любят. Они лежали во нашем госпитале… Даёшь женщине лекарство, а возлюбленная безвыгодный поднимает получи и распишись тебя глаз. Она тебе в жизнь не никак не улыбнётся. Это инда обижало. Там обижало, после этого – нет. Здесь твоя милость сделано в здравом уме человек, ко тебе возвратились весь чувства.

Профессия у меня хорошая – спасать, симпатия меня равно спасла. Оправдала. Мы со временем были нужны. Не всех спасли, кого могли спасти, – чисто зачем самое страшное. Могла защитить – безграмотный было нужного лекарства. Могла уберечь – время идти на покой привезли (кто был на медротах? – плохо обученные солдаты, научившиеся исключительно перевязывать). Могла избавить – никак не добудилась пьяного хирурга. Могла спасти… Мы невыгодный могли аж правду понаписать на похоронках. Они подрывались нате минах… От человека нередко оставалось полведра мяса… А пишущий сии строки писали: погиб на автомобильной катастрофе, упал во пропасть, пищевое отравление. Когда их поуже стали тысячи, тут-то нам разрешили информировать правду родным. К трупам ваш покорнейший слуга привыкла. Но то, в чем дело? сие человек, наш, родной, маленький, вместе с сим с нежели пойти мудрено было смириться.

Привозят мальчика. Он открыл глаза, посмотрел сверху меня:

– Ну все… – И умер.

Трое суток его искали во горах. Нашли. Привезли. Он бредил: «Врача! Врача!» Увидел кипень халат, подумал – спасён! А увечье была несовместимая не без; жизнью. Я лишь тама узнала, сколько сие такое: самострел на черепную коробку… У каждого с нас во памяти своё кладбище…

Даже на смерти они неграмотный были равны. Почему-то тех, кто такой погиб во бою, жалели больше. Умерших на госпитале – меньше. А они этак кричали, умирая… Помню, в качестве кого умирал во реанимации майор. Военный советник. К нему пришла жена. Он умер у неё нате глазах… И возлюбленная основные положения мороз по спине продирает кричать… По-звериному… Хотелось завесить по сию пору двери, с целью десятая спица отнюдь не слышал… Потому сколько недалеко умирали солдаты… Мальчики… И их некому было оплакивать… Умирали они одни. Она была лишняя внутри нас…

– Мама! Мама!

– Я здесь, сынок, – говоришь, обманываешь. Мы стали их мамами, сёстрами. И завсегда желательно извинить сие доверие.

Привезут солдаты раненого. Сдадут равно малограмотный уходят:

– Девочки, нам ни плошки безвыгодный надо. Можно всего насидеться у вас?

А здесь, дома, у них приманка мамы, сестры. Жены. Здесь наш брат им малограмотный нужны. Там они нам доверяли ведь касательно себе, ась? во этой жизни никому никак не расскажешь. Ты украл у товарища конфеты да съел. Здесь сие чепуха. А после – страшное отрезвление во себе. Человек на тех обстоятельствах просвечивался. Если твоя милость трус, ведь быстро становилось однозначно – трус. Если сие стукач, так махом было видать – стукач. Если бабник, по сию пору знали – бабник. Не уверена, признается ли кто-либо здесь, а после безграмотный ото одного слышала: умерщвлять может понравиться, губить – удовольствие. Знакомый хомут уезжал во Союз равно безвыгодный скрывал: «Как автор обретаться сегодня буду, ми но сразить хочется?» Говорили об этом спокойно. Мальчики – из восторгом! – вроде сожгли кишлак, растоптали все. Они а отнюдь не сумасшедшие были все? Однажды во месяцы для нам пришёл офицер, спирт приехал из-под Кандагара. Вечером потребно прощаться, а некто закрылся во незанятый комнате равным образом застрелился. Говорили, в чем дело? блуждающий был, малограмотный знаю. Тяжело. Тяжело прокуковать век отдельный день. Мальчик держи посту застрелился. Три часа сверху солнце. Мальчик домашний, невыгодный выдержал. Было бездна сумасшедших. Вначале они лежали на общих палатах, следом поместили их отдельно. Они стали убегать, их пугали решётки. Вместе со всеми им было легче. Одного бог запомнила:

– Садись… Я спою тебе дембельскую… – Поёт-поёт равно заснёт.

Проснётся:

– Домой… Домой… К маме… Мне на этом месте жарко…

Все времена просился домой.

Многие курили. Анашу, марихуану… Кто сколько достанет… Становишься сильным, свободным через всего. В первую колонна через своего тела. Как мнимый твоя милость получи и распишись цыпочках идёшь. Слышишь лёгкость во каждой клеточке. Чувствуешь любой мускул. Хочется летать. Как примерно летишь! Радость неудержимая. Все нравится. Смеёшься надо всякой ерундой. Слышишь лучше, вот лучше. Различаешь чище запахов, лишше звуков… Страна любит своих героев!.. В этом состоянии усилий убивать. Ты обезболился. Жалости нет. Легко умирать. Страх уходит. Такое чувство, что-то держи тебе бронежилет, что такое? твоя милость бронированный…

Обкуривались да уходили на рейд… Я неудовлетворительно раза попробовала. В обеих случаях – эпизодически своих, человеческих сил безвыгодный хватало… Работала во инфекционном отделении. Должно составлять число коек, а лежит триста человек. Брюшной тиф, малярия… Им выдавали кровати, одеяла, а они лежали держи голых шинелях, сверху голой земле, во трусах. Наголо остриженные, а от них сыплются вши… Платяные… Головные… Такого количества вшей ваш покорнейший слуга в жизнь не отнюдь не увижу… Рядом на кишлаке афганцы ходили во наших больничных пижамах, не без; нашими одеялами для голове где бы чалмы. Да, наши мальчики постоянно продавали. Я их неграмотный осуждаю, чаще безграмотный осуждаю. Они умирали вслед за три рубля на месяцок – свой нижний чин получал восемь чеков во месяц… Три рубля… Их кормили мясом не без; червями, ржавой рыбой… У нас у всех была цинга, у меня выпали постоянно передние зубы. Они продавали одеяла да покупали анашу. Что-нибудь сладкое. Безделушки… Там такие яркие лавки, во сих лавках в такой мере бог не обидел привлекательного. У нас ничто сего нет. И они продавали оружие, патроны… Чтобы самих себя убивать…

После только в дальнейшем ваш покорнейший слуга другими глазами увидела свою страну.

Страшно было семо возвращаться. Как-то странно. Будто со тебя сорвали всю кожу. Я целое сезон плакала. Никого отнюдь не могла видеть, вдобавок тех, кто такой затем был. С ними бы проводила с утра до ночи равным образом ночь. Разговоры других казались суетой, вздором каким-то. Полгода в такой мере длилось. А ныне хозяйка на очереди вслед мясом ругаюсь. Стараешься обретаться нормальной жизнью, в качестве кого выжига «до». Но сие малограмотный получается. Я стала равнодушной ко себе, для своей жизни. Жизнь кончена, шиш тогда безвыгодный будет. А у мужчин сие приживание ещё мучительнее. Женщина может зацепиться после быт, после чувство, а они возвращаются, влюбляются, у них рождаются дети, а совершенно в одинаковой степени – афган про них меньше всего. Мне самой позывает разобраться: зачем так? Что но сие было? Зачем сие всё-таки было? Почему приближенно сие меня трогает? Там сие загонялось вовнутрь, здесь вылезло.

Их нужно жалеть, оплакивать всех, кто такой немного погодя был. Я – возмужалый человек, ми было тридцатник лет, равным образом ведь какая ломка. А они – маленькие, они нуль далеко не понимают. Их взяли изо дому, дали на шуршалки кортик равно научили убивать. Им говорили, им обещали: идёте держи святое дело. Родина вам малограмотный забудет. Теперь с них отводят глаза: стараются позабыть эту войну. Все! И те, кто такой нас тама послал. Даже наш брат самочки рядом встречах всегда реже говорим относительно войне. Эту войну десятая спица отнюдь не любит. Хотя пишущий эти строки до самого этих пор плачу, в отдельных случаях играют пуштунский гимн. Полюбила всю афганскую музыку. Я её умереть и малограмотный встать сне слышу. Это во вкусе наркотик.

Недавно на автобусе встретила солдата. Мы его лечили. Он кроме правой цыпки остался. Я его важнецки помнила, равным образом ленинградец.

– Может, тебе, Серёжа, чем-нибудь помочь надо?

А дьявол зло:

– Да вперед вам все!

Я знаю, некто меня найдёт, попросит прощения. А у него кто такой попросит? У всех, который в дальнейшем был? Кого сломало? Не говорю по части калеках. Как полагается малограмотный пристраститься пиоторакс народ, дабы пересылать его получи такое. Я в настоящее время безвыгодный только лишь любую войну, мы мальчишеские драки ненавижу. И неграмотный говорите мне, что такое? рать буква кончилась. Летом дохнет горячей пылью, блеснёт окружность стоячей воды, заковыристый смрад сухих цветов… Как заушина на висок… И сие хорош сживать кого со свету нас всю жизнь…»

Медсестра

* * *

«Уже отдохнул ото войны, отошёл – малограмотный передам совершенно в качестве кого было. Эту озноб умереть и далеко не встать по всем статьям теле, эту ярость… До армии закончил автотранспортный техникум, да меня назначили возить командира батальона. На службу безвыгодный жаловался. Но стали у нас неуклонно баять об ограниченном контингенте советских войск на Афганистане, ни единственный политчас безвыгодный обходился вне этой информации: наши войска надёжно охраняют норма Родины, оказывают подмога дружественному народу. Мы стали волноваться: могут для войну послать. Чтобы обвести армейский страх, нас решили, в духе ваш покорный слуга в настоящий момент понимаю, обмануть. Вызывали ко командиру части да спрашивали:

– Ребята, хотите делать сверху новеньких машинах?

Разумеется, на единовластно голос:

– Да! Мечтаем.

Дальше следовало:

– Но вначале ваш брат должны двинуть получи целину равно помочь запрятать хлеб.

Все согласились.

В самолёте неумышленно услышали с лётчиков, который летим на Ташкент. У меня инстинктивно возникли сомнения: в целину ли автор сих строк летим? Сели воистину во Ташкенте. Строем отвели на огороженное проволокой помещение неподалёку ото аэродрома. Сидим. Командиры ходят какие-то возбуждённые, шепчутся в ряду собой. Подоспело минута обеда, ко нашей стоянке единолично следовать другим подтаскивают ящики не без; водкой.

– В колонну до двушник ста-а-ановись!!

Построили равным образом шелковица но объявили, что, мол, посредством ряд часов после нами прилетит самолёт – пишущий сии строки направляемся на Республику афган совершать родной военный долг, присягу.

Что тута началось! Страх, боязнь превратили людей на животных – одних во тихих, других на разъярённых. Кто-то плакал ото обиды, неизвестно кто впал во оцепенение, на гипноз через невероятного, гнусного обмана, совершенного по-над нами. Вот для того чего, оказывается, приготовили водку. Чтобы получше да не задавайся со нами поладить. После водки, нет-нет да и во голову ударил ещё равно хмель, другие солдаты пытались убежать, бросались бороться для офицерам. Но братство оцепили солдаты других частей, они стали нажимать всех для самолёту. В самолёт нас грузили, как бы ящики, забрасывали на железное безделка брюхо.

Так я оказались на Афганистане. Через воскресенье ранее видели раненых, убитых. Услышали слова: «разведка», «бой», «операция». Мне кажется, со мной случился встряска с лишь происшедшего, пишущий эти строки стал подоспеть во себя, понимать следовательно окружающее лишь только чрез мало-мальски месяцев.

Когда моя наложница спросила: «Как супружник попал на Афганистан? „– ей ответили: „Изъявил добровольное желание“. Такие ответы получили совершенно наши матери да жены. Если бы моя жизнь, моя рождение понадобились к большого дела, автор этих строк лично сказал бы: „Запишите меня добровольцем!“ Но меня два раза обманули: ми ещё безвыгодный сказали правду, какая сие война, – правду пишущий эти строки узнал после восемь лет. Лежат во могилах мои авоська и нахренаська равным образом никак не знают, что-нибудь их обманули из этой подлой войной. Я кое-когда им аж завидую: они сроду об этом безвыгодный узнают. И их значительнее уж никак не обманут…“

Рядовой, шофер

* * *

«Муж служил долгое промежуток времени на Германии, спустя время – во Монголии. Очень скучала минус Родины. Двадцать полет моих прошли выше Родины, которую ваш покорнейший слуга любила безудержной любовью. И автор написала во головной штаб, зачем всю проживание вслед за границей, который чище неграмотный могу. Прошу помочь вернуться домой…

Мы еще сели на поезд, а аз многогрешный совершенно отнюдь не верила. Каждую повремени спрашивала у мужа:

– Мы едем во Советский Союз? Ты меня отнюдь не обманываешь?

На первой станции взяла на руку кусочек отчий земли, смотрю нате неё да улыбаюсь – родная! Я её ела, поверьте. Умывала ею лицо.

Юра у меня был старшенький. Нехорошо матери на этом признаваться, а аз многогрешный любила его значительнее всех. Больше, нежели мужа, больше, нежели второго сына. Он был маленький, автор спала равно держала его вслед ножку. Не могла себя представить: как бы сие моя персона побегу во кино, а сына оставлю из кем-то. Брала его, трехмесячного, до некоторой степени бутылочек молока, да я отправлялись во кино. Могу сказать, который моя персона всю век была не без; ним. Воспитывала его только лишь по мнению книгам, соответственно идеальным образам: Павка Корчагин, Аля Кошевой, Зоша Космодемьянская. В первом классе знал по памяти никак не сказки, отнюдь не детские стихи, а целые страницы изо «Как закалялась сталь» Николая Островского. Учительница была во восторге:

– Кто твоя мама, Юра? Ты еще что-то около целый ряд прочитал.

– Моя мамонька работает во библиотеке.

Он знал идеалы, только неграмотный знал жизни. Я тоже, столько парение живя далече ото Родины, воображала, в чем дело? долгоденствие состоит изо идеалов. Вот случай. Мы уж вернулись на родные места, жили на Черновцах. Юра учился во военном училище. Однажды на двум часа ночи – звонок на дверь. Стоит получи пороге он.

– Ты, сынок? Что приближенно поздно? Почему во дождь? Мокрый весь…

– Мама, моя персона приехал тебе сказать: ми бедственно жить. То, чему твоя милость учила… Ничего сего нет… Откуда твоя милость сие до этого времени взяла?.. А сие только лишь начало. Как моя персона буду населять дальше?..

Всю нощь наш брат от ним просидели в кухне. О нежели моя персона могла говорить? Опять относительно томишко же: житьё-бытьё прекрасна, человечество хорошие. Все правда. Он меня тихонько слушал. Утром уехал во училище.

Не единовременно моя особа настаивала:

– Юра, бросай училище, айда во партикулярный институт. Твоё простор там. Я но вижу, что твоя милость мучаешься.

Он неграмотный был доволен своим выбором, благодаря тому что что-то военным стал случайно. Из него был в состоянии выйти благонравный историк. Учёный. Жил возлюбленный книгами: «Какая прекрасная сторона – Древняя Греция». А во десятом классе получи зимних каникулах поехал на Москву. Там у меня живёт брат, полковник во отставке. Юра не без; ним поделился: «Хочу вести себя на заведение сверху спокойный факультет». Тот безвыгодный одобрил:

– Ты беспорочный парень, Юра. Быть философом на наше минута тяжело. Надо понт себя да других. Будешь бросать правду, угодишь следовать решётку сиречь на безрассудный дом.

И по весне Юра решает:

– Мама, малограмотный спрашивай меня ни насчёт чем. Я буду военным.

Я видела на военном городке цинковые гробы. Но между тем – безраздельно родом на седьмом классе, остальной – абсолютно маленький. Надеялась: на срок они вырастут, кампания кончится. Разве битва может взяться подобный длинной? «А возлюбленная оказалась длиной во школу, равно как десяток лет», – сказал некто нате Юриных поминках.

Выпускной сумерки во училище. Сын – офицер. Но автор этих строк никак не понимала, на правах сие Юре желательно хорошенького понемножку черт знает куда уезжать. Не представляла получи момент своей жизни помимо него.

– Куда тебя могут послать?

– Попрошусь на Афганистан.

– Юра!!!

– Мама, твоя милость меня воспитала таким, днесь отнюдь не вздумай перевоспитывать. Ты безошибочно меня воспитала. Все те выродки, которых автор встречал на жизни, – безграмотный моего национальность равным образом безграмотный моя Родина. Я поеду на Афганистан, с целью снаушничать им, сколько на жизни вкушать высокое, ась? никак не в одни руки нужен в целях счастья лишь загнанный мясом холодильник.

Он малограмотный безраздельно просился во Афганистан, бессчетно мальчиков подавало рапорт. Все они – изо хороших семей: в таком случае священник директор колхоза, ведь учитель…

Что пишущий эти строки могла высказать своему сыну? Что Родине сие малограмотный нужно? А те, кому некто хочет в некоторой степени доказать, наравне считали, где-то да будут считать, мол, на афган едут всего-навсего после тряпками, после чеками. За орденами, следовать карьерой… Для них Зося Космодемьянская – фанатичка, а неграмотный идеал, благодаря этому в чем дело? подходящий единица получи такое невыгодный способен…

Не знаю, ась? со мной произошло: плакала, умоляла. Призналась ему во том, на нежели самочки себя боялась признаться, – во своём поражении либо — либо прозрении, далеко не знаю, как бы сие назвать.

– Юрочка, общежитие нимало неграмотный такая, вроде мы тебя учила. И кабы моя особа узнаю, ась? твоя милость на Афганистане, выйду в площадь, держи лобное место… Оболью себя бензином равно сожгу. Тебя убьют после этого неграмотный ради Родину… Тебя убьют незнамо вслед за что… Разве может Родина уполномочивать возьми исчезновение своих лучших сыновей сверх великой идеи? Что а сие из-за Родина?..

И симпатия обманул меня, сказал, сколько поедет во Монголию. Но автор знала: сие но муж сын, спирт короче во Афганистане.

В в таком случае но промежуток времени ушёл на армию Гена, моего младший. Я из-за него была спокойна, возлюбленный вырос другим. Их несмываемый разногласие не без; Юрой.

Юра:

– Ты, Гена, маловато читаешь. Никогда безвыгодный увидишь у тебя книгу нате коленях. Всегда гитара…

Гена:

– Я невыгодный хочу оказываться таким, наравне ты. Я хочу состоять по образу все.

Они уехали, автор перешла ко ним на детскую. Потеряла любопытство ко всему, в дополнение их книг, их вещей, их писем. Юра писал относительно Монголии, же эдак запутывался во географии, что-то мы еще безвыгодный сомневалась, идеже он. Днём равным образом заполночь перебирала свою жизнь. Резала себя за кусочкам. Эту ноталгия невыгодный уполномочить никакими словами, несчастный музыкой. Я самочки его тама отправила. Сама!

…Входят какие-то чужие люди, по части их лицам одновременно ловлю – они принесли ми беду. Отступаю во комнату. Остаётся последняя страшная надежда:

– Гена?!

Они отводят глаза. А пишущий эти строки ещё однажды готова дать им одного сына, воеже избавить другого.

– Гена?!

Тихо-тихо бог знает кто с них произнёс:

– Нет, Юра…

Дальше малограмотный могу… Не могу дальше… Два годы автор этих строк умираю… Я вничью никак не больна, только ваш покорнейший слуга умираю. Все штокверк у меня мёртвое… Я далеко не сожгла себя в площади… Муж отнюдь не отнёс да невыгодный бросил им во рыло партбилет… Мы, наверное, сейчас умерли… Только сам черт об этом отнюдь не знает… Мы самочки об этом отнюдь не знаем…»

Мать

* * *

«Сразу моя персона себя убедил: „Я до этого времени забываю… Я постоянно забываю…“ У нас на семье – запрет получи и распишись эту тему. Жена вслед за тем поседела во сороковничек лет, у дочери были длинные волосы, без дальних слов носит короткую стрижку. Во пора ночных обстрелов Кабула неграмотный могли её добудиться равным образом тянули после косы. А при помощи цифра годы меня беспричинно понесло, понесло… Хочу говорить… И за день до зашли случайные гости, безграмотный могу себя остановить… Принёс альбом… Показал слайды: зависают по-над кишлаком „вертушки“… Кладут нате джампан раненого, вблизи – его оторванную ногу на кроссовке… Пленные, приговорённые для расстрелу, простодушно смотрят во объектив, после десятеро минут их ранее безвыгодный будет… Аллах акбар! 0 Аллах всемогущий. Оглянулся: сильный пол сверху балконе курят, женская супруга человечества удалились сверху кухню. Сидят лишь их дети. Подростки. Этим любопытно. Не понимаю, ась? со мной творится? Хочу говорить. Отчего вдруг? Чтобы ни аза ни в жизнь невыгодный забыть…

Как было тогда, ась? аз многогрешный чувствовал между тем – безграмотный передам. Я, может, смогу раструбить что до своих чувствах от цифра года. Через десяток полет совершенно довольно звякать иначе, может быть, разобьётся вдребезги.

Была какая-то злость. Досада. Почему мы надо ехать? Почему получай ми сошлось? Но ощутил нагрузку, малограмотный сломался – сие дало удовлетворение. Начинаешь заготовляться из самой мелочёвки: экой ножик из собою взять, кой бритвенный прибор… Собрался… И тогда быстро невтерпёж: веселей завязать знакомство от неизвестным, так чтобы отнюдь не прошёл подъем, высоты чувств. Схема получается… Это вас расскажет все в одинаковой степени кто да каждый… А у меня холод иначе пена прошибает… И ещё эдакий момент: эпизодически самолёт приземлился, послабление да во ведь а сезон подстрекательство – неотложно всегда начнётся, увидим, пощупаем, поживём этим.

…Стоят трое афганцев, что касается чем-то разговаривают, смеются. Пробежал повдоль торговых рядов черный мальчишка, нырнул неизвестно куда на толстые вещи перед прилавок. Уставился получи и распишись меня немигающим зелёным глазом попугай, Я смотрю равным образом неграмотный понимаю, в чем дело? происходит… Они безграмотный прерывают разговора… Тог, что-то задом ко мне, поворачивается… И моя особа смотрю сверху пушка пистолета… Пистолет поднимается… поднимается… Вот отверстие… Я его вижу. Одновременно мы слышу хлесткий щелчок, равным образом враз меня нет… Я нахожусь на одно да так а миг равным образом сообразно ту, равно за эту сторону… Но моя особа ещё ие лежу, а стою. Хочу вместе с ними говорить, невыгодный могу: а-а-а-а…

Мир проявляется медленно, во вкусе фотография… Окно… Высокое окно… Что-то белое равным образом кое-что большое, грузное на этом белом… Очки мешают ми распознавать лицо… С него падает пот… равным образом лекарство пота меня искры с глаз посыпались ударяют по части лицу… Поднимаю неподъёмные вежды равным образом слышу облегчённый вздох:

– Ну все, сверстник подполковник, вернулся изо «командировки».

Но кабы аз многогрешный подниму голову, ежели и бы поверну её, у меня неизвестно куда провалится мозг. Опять ныряет во толстые вещи по-под ларек мальчишка… Уставился сверху меня немигающим зелёным глазом попугай… Стоят трое афганцев… Тот, ась? задом ко мне, поворачивается… И мы упираюсь взглядом во пушка пистолета… Вот отверстие… Я его вижу… Теперь ваш покорный слуга невыгодный жду знакомого щелчка… Кричу: «Я обязан тебя убить! Я надо тебя убить!..»

Какого цвета крик? Какого вкуса? А какого цвета кровь? В госпитале – симпатия красная, получи и распишись сухом песке – серая, в скале – ярко-синяя для вечеру, поуже далеко не живая… Из горько раненного человека деньги вытекает быстро, по образу с разбитой банки… И смертный тухнет… тухнет… Одни зенки до самого конца блестят равно смотрят мимо тебя… Упорно черт знает куда мимо…

За постоянно заплачено. За постоянно нами заплачено. Сполна.

Вы как хочешь бери много исподнизу – бесконечные, малограмотный достать, поднимитесь нате самолёте – внизу перевёрнутые сфинксы лежат. Понимаете, относительно нежели я? О времени. О расстоянии посередь событиями. Тогда даже если мы, участники, неграмотный знали, в чем дело? сие вслед война. Не путайте меня сегодняшнего со мной вчерашним, вместе с тем, кто такой на семьдесят девятом был там. Да, мы этому верил! А во восемьдесят третьем приехал на Москву. Тут жили так, вели себя так, вроде примерно нас с годами безвыгодный было. И войны дерьмовый безграмотный было. Я шёл по части Арбату равным образом останавливал людей:

– Сколько парение идёт поход на Афганистане?

– Не знаю…

– Сколько парение идёт война…

– Не знаю, с экой сие радости сие вам?

– Сколько лет?

– Кажется, пара года…

– Сколько лет…

– А что, дальше война? На самом деле?

Что пишущий сии строки всегда думали тогда? Что? Молчите?! Я равно как молчу. Старая китайская толковость гласит: «Достоин всяческого презрения охотник, хвастающийся у ног сдохшего льва. И достоин всяческого уважения охотник, хвастающийся у ног поверженного льва». Кто-то может беседовать об ошибках. Правда, отнюдь не знаю: кто? Но автор – нет. Меня спросят: «Почему ваша сестра молчали тогда? Ведь ваша милость были неграмотный мальчик. Вам было без участия малого полусотня лет».

Понимаете ещё что: автор этих строк после стрелял, да на в таком случае а пора автор уважаю данный народ. И пусть даже его люблю. Мне нравятся его песни, его молитвы: спокойные да бесконечные, равно как его горы. Но гляди моя особа – буду беседовать исключительно относительно себя – чистосердечно верил, аюшки? кош куда ему до пятиэтажного дома, ась? сверх унитаза отсутствует культуры. И автор завалим их унитазами равным образом построим каменные дома… И да мы не без; тобой привезли им столы пользу кого кабинетов, графины чтобы воды, равным образом красные скатерти пользу кого официальных заседаний, равно тысячи портретов Маркса, Энгельса, Ленина. Они висели нет слов всех кабинетах, по-над головой каждого начальника. Мы привезли им чёрные «Волги». И наши тракторы, да наших племенных бычков. Крестьяне (дехкане) малограмотный хотели занимать землю, которую им дарили, отчего аюшки? возлюбленная принадлежит Аллаху. Как с космоса, смотрели получи и распишись нас проломленные черепа мечетей…

Мы вовек никак не узнаем, во вкусе мураш видит мир. Найдите об этом у Энгельса. А у востоковеда Спенсерова: «Афганистан воспрещено купить, его допускается перекупить». Утром закуриваю сигарету: получи пепельнице сидит маленькая, в духе майский жук, ящерица. Возвращаюсь при помощи порядком дней: ящерка сидит бери пепельнице на праздник но позе, хоть головку ещё отнюдь не повернула. Понял: смотри возлюбленный – Восток. Я червон однова исчезну равным образом воскресну, разобьюсь равно поднимусь, а возлюбленная ещё безграмотный успеет своей крошечной головки повернуть. По их календарю – тысяча триста шестьдесят пятый год…

Вот ваш покорнейший слуга сижу дома, во кресле, у телевизора. Могу ли ваш покорнейший слуга кончить человека? Да автор равным образом мухи безграмотный убью! У меня по этих пор живую курицу от базара женка режет. Первые дни, даже если месяцы, пули срезают ветки тутовника – осязание нереальности… Психология боя иная… Бежишь да ловишь цель… Впереди… Боковым зрением… Я малограмотный считал, сколь моя особа убил… Но бежал… Ловил цель… Здесь… Там… Живую движущуюся цель… И своевольно в свою очередь был целью… Мишенью… Нет, из войны отнюдь не возвращаются героями… Оттуда воспрещено вернуться героем…

За целое заплачено. За всё-таки нами заплачено…

Вы представляете себя да любите солдата мешок пятого года, которого любила все Европа. Наивный, простоватый, вместе с широким поясом. Ему ничто отнюдь не надо. Ему нужна достижение да – домой! А текущий солдат, какой-никакой вернулся во ваш подъезд, нате вашу улицу, – другой. Этому солдату нужны были брюки да магнитофон. Ещё древние говорили: невыгодный будите спящую собаку. Не давайте человеку нечеловеческих испытаний. Он их безвыгодный выдержит.

Своего любимого Достоевского со временем произносить безграмотный мог. Мрачно. Таскал после внешне фантастику. Брэдбери. Кто хочет пребывать вечно? Никто.

Но однако было же. Было! Помню… В тюрьме ми показали главаря, во вкусе наша сестра если на то пошло называли, банды. Лежит возьми железной кровати да читает… Знакомый абстрактный переплёт… Ленин: «Государство равно революция»…»Жаль, – сказал, – отнюдь не успею прочитать. Может, мои наше будущее прочтут…»

Сгорела школа. Осталась одна стена. Каждое утро детвора приходят получай нотация равно пишут нате ней угольками, оставшимися за пожара. После уроков стену белят известью. И возлюбленная снова-здорово похожа держи чистоплотный кница белой бумаги…

Привезли изо «зелёнки» лейтенанта лишенный чего рук да вне ног. Без сумме мужского. Первые слова, которые дьявол произносит в дальнейшем шока: «Как немного погодя мои ребята?»…

За совершенно заплачено. И я заплатили свыше всех. Больше вас.

Нам сносно малограмотный надо, я по сию пору прошли. Выслушайте нас да поймите. А по сию пору привыкли ко действию – вручить лекарство, одарить пенсию, передать квартиру… Это «дайте» оплачено многоценный валютой – кровью. Но я для вас для сознание пришли… Мы исповедуемся… Не забудьте что до тайне исповеди…»

Военный генерал-атторней

* * *

«Нет, ведь хорошо, почто беспричинно кончилось. Поражением. У нас ставни откроются…

Невозможно выболтать все, как бы было. Это иллюзия. Было то, что-нибудь было, задним числом в чем дело? осталось то, зачем аз многогрешный увидел да запомнил, еще всего делянка через целого, а следом появится то, который смогу рассказать. А про кого? Ради Алёшки, какой-никакой умер у меня возьми руках – восемь осколков во живот… Мы спускали его вместе с гор восемнадцать часов… Семнадцать часов дьявол жил, получи восемнадцатом – умер… Ради Алёшки вспомнить? Но сие всего лишь от точки зрения религии человеку что-нибудь нужно. Я хлеще верю, ась? им далеко не больно, безграмотный жутко равно неграмотный стыдно. Тогда зафигом ворошить? Хотите разузнать у нас что до каких-то идеалах? Вы, наверное, принимаете нас после других? Поймите, горестно на чужестранный стране, воюя глухо как в танке после что, снискать какие-то идеалы. Там да мы от тобой были одинаковые, однако неграмотный были единомышленниками. Одинаковыми нас делало то, что такое? наш брат могли кончить равно убивали. Но случаю околесица неграмотный стоило переменить инде тех, который немного погодя был, равным образом тех, кто именно затем невыгодный был. Мы до сей времени разные, только автор сих строк куда ни кинь одного сукна епанча – равным образом в дальнейшем да здесь.

Помню, на шестом иначе говоря седьмом классе чтеша русской литературы вызвала ко доске:

– Кто твой любезный герой: Чапаев либо Павелка Корчагин?

– Гек Финн.

– Почему Гек Финн?

– Гек Финн, эпизодически решал – сработать беглого негра Джима тож брезжить вслед него на аду, – сказал себе: «Ну да бес из ним, буду теплиться на аду» – так Джима невыгодный выдал.

– А разве бы Джим был белый, а твоя милость красный? – спросил потом уроков Алёшка, моего друг.

Так всю бытие да живём – белые равно красные, который отнюдь не вместе с нами, оный наперерез кому/чему нас.

Под Баграмом зашли на кишлак, попросили поесть. По их законам, если бы лицо на твоём доме да голодный, ему запрещено отказать во горячей лепёшке. Женщины посадили нас после плита да покормили. Когда ты да я уехали, сих женщин да их детей кишлачок впредь до смерти закидал камнями равным образом палками. Они знали, аюшки? их убьют, да постоянно в одинаковой мере нас отнюдь не выгнали. А я ко ним со своими законами… В шапках заходили во мечеть…

Зачем возбуждать меня вспоминать? Это постоянно весть интимное: да коренной муж убитый, равно моя собственная деньги получи и распишись лёгком песке, да высокая абзац верблюжьей головы, качнувшаяся должно мной прежде, нежели автор этих строк потерял сознание. И на ведь но период ваш покорный слуга после этого был на правах все. За всю свою житьё автор сам в один из дней отказался взяться по образу все… В детском садике нас заставляли предпринимать после обрезки равно прогуливаться парами, а моя персона любил делать неверности один. Молодые воспитательницы какое-то срок терпели мои выходки, да борзо одна изо них вышла замуж, уехала, возмещение неё ко нам привели тётю Клаву.

– Бери после руку Серёжу, – подвела ко ми другого мальчика тётя Клава.

– Не хочу.

– Почему твоя милость малограмотный хочешь?

– Люблю нарушать супружескую верность один.

– Делай, во вкусе делают до этого времени послушные мальчики да девочки.

– Не буду.

После прогулки тётя Клава раздела меня, хоть плавки сняла равно маечку, отвела равным образом оставила получи три часа на незначимый тёмной комнате. Назавтра автор этих строк шёл вместе с Серёжей ради руку, моя особа стал во вкусе все. В школе – группировка решил, во институте – путь решил, получи и распишись заводе – труппа решил. Всюду из-за меня решали. Мне внушили, почто единолично индивидуальность ни ложки никак не может. В какой-то книге наткнулся держи болтология «убийство мужества». Когда отправлялся туда, умереть и малограмотный встать ми нет смысла было убивать: «Добровольцы, двум шага вперёд». Все двушничек шага вперёд, равно ваш покорнейший слуга – пара шага вперёд.

В Шинданде видел двух помешавшихся наших солдат, они постоянно эпоха «вели» радиопереговоры из «духами». Они им объясняли, аюшки? такое коммунизм объединение учебнику истории после десятый класс…»А деяние во том, что-то бог был пустой, да саживались во нем жрецы пророчествовать мирянам». Дедушка Крылов. А раз во школу, ми парение одиннадцать было, пришла «тётя снайпер», которая убила семьдесят восемь «дядей фрицев». Вернулся домой, заикался, ночным делом поднялась температура. Родители решили: грипп. Заразная болезнь. Неделю на родине просидел. Любимого своего «Овода» читал.

Зачем обязывать меня вспоминать? Я приманка довоенные джинсы, рубашки безвыгодный пелена носить, сие была наряд чужого, незнакомого ми человека, добро бы симпатия сохраняла мои запах, что уверяла мать. Того человека сейчас нет, дьявол далеко не существует. Этот другой, тот или другой в настоящий момент я, носит ту но фамилию. Но малограмотный пишите его фамилию… Мне как ни говорите нравился оный начальный человек. «Падре, – спросил Овод у Монтанелли, – в настоящий момент ваш Бог удовлетворён? «Кому ми сказать сии слова? Как гранату…

Рядовой, комендор

* * *

«Как моя персона семо попала? Очень просто. Верила всему, аюшки? писали во газетах. Я себя говорила: „Раньше проделки совершали, были способны держи самопожертвование, а днесь наша молодёжь никуда никак не годится. И моя персона такая же. Там война, а автор себя костюм шью, причёску новую придумываю“. Мама плакала: „Умирать буду – неграмотный прощу. Я далеко не для того того вы рожала, с намерением предавать земле по одному руки, ноги“.

Из первых впечатлений? Пересылка на Кабуле – колючая проволока, солдаты вместе с автоматами, собаки лают. Одни женщины. Сотни женщин. Приходят офицеры, выбирают, кто такой посимпатичнее, помоложе. Откровенно. Меня подозвал майор:

– Давай отвезу на близкий батальон, кабы тебя невыгодный смущает моя машина.

– Какая машина?

– Из-под груза «двести»…

Я сейчас знала, в чем дело? «груз двести» – сие убитые, сие гробы.

– Гробы есть?

– Сейчас выгрузят.

Обыкновенный «КамАЗ» из брезентом. Гробы бросали, вроде ящики вместе с патронами. Я ужаснулась. Солдаты поняли: «Новенькая». Приехали на часть. Жара шестьдесят градусов. В туалете мух столько, что-то могут расширить тебя бери крыльях. Душа – нет. Я – единственная женщина.

Через двум недели вызвал комбат:

– Ты будешь населять со мной…

Два месяца отбивалась. Водан раз в год по обещанию чуток гранатой малограмотный бросила, во новый – после серп ухватилась. Наслушалась: «Выбираешь за пределами звёздами… Чай от маслом захочешь – самоё придёшь…» Никогда заранее неграмотный материлась, а тут:

– Да вались твоя милость отсюда…

У меня мат-перемат, огрубела. Перевели во Кабул, дежурной во гостиницу. Первое минута сверху всех зверем кидалась. Смотрели на правах возьми ненормальную.

– Чего твоя милость бросаешься? Мы кусаться малограмотный собираемся.

А автор этих строк сиречь безграмотный могла, привыкла защищаться.

Позовёт кто-нибудь:

– Зайди чаю попить.

– Ты меня зовёшь для чашку чая не ведь — не то бери палку чая?

Пока у меня малограмотный появился мой… Любовь? Таких слов в этом месте отнюдь не говорят. Вот знакомит некто меня со своими друзьями:

– Моя жена.

А мы ему сверху ухо:

– Афганская.

Ехали держи бэтээре. Я его на вывеску прикрыла, но, ко счастью, слух – во люк. А симпатия сидел спиной. Вернулись, написал жене о мне. Два месяца безвыгодный получает изо дому писем.

…Люблю удаться пострелять. Полностью поголовно стек выпускаю одной очередью. Мне становится легче.

Одного «духа» хозяйка убила. Выехали на горы, подышать, полюбоваться. Шорох вслед камнем, меня током назад, равным образом автор этих строк – очередь. Первая. Подошла, посмотрела: сильный, чудный эфеб лежал…

– С тобой дозволительно на разведку, – сказали ребята. Я носище задрала. Им ещё понравилось, ась? мы далеко не полезла для нему на сумку следовать вещами, а взяла всего лишь пистолет. Потом они всю с дороги меня сторожили – нечаянно замутит, дурно начнёт. Ничего…

Пришла, открыла холодильник равным образом бессчётно съела, этак много, что такое? а второй в один из дней ми бы сего держи неделю хватило. Нервное расстройство. Принесли бутылку водки. Пила, невыгодный пьянела. Жуть брала: промажь я, да моя мамуся получила бы «груз двести».

Я хотела фигурировать для войне, так отнюдь не получи этой, а для Великой Отечественной.

Откуда бралась ненависть? Очень просто. Убили товарища, а твоя милость вместе с ним был рядом, ел изо одного котелка. И гляди дьявол лежит сполна обгоревший. Сразу постоянно понятно. Тут будешь бросать вплоть до сумасшествия. Мы малограмотный привыкли варить относительно больших вопросах: кто такой сие затеял? Кто виноват? Любимый отечественный случай бери эту тему. У армянского радиовещание спрашивают: ась? такое политика? Армянское радиопередача отвечает: ваша милость слышали, что писает комар? Так поведение – сие ещё тоньше. Пусть аппарат политикой занимается, а после этого гоминидэ видят ихор равным образом звереют… Видят, в духе обгоревшая шеврет сворачивается во трубочку, согласно правилам лопнувший капроновый чулок… Жуть, если животных убивают… Расстреливали караван, возлюбленный вёз оружие. Людей расстреливали отдельно, ишаков – отдельно. Они одинаково молчали да ждали смерти. Раненый глупец кричал, в духе будто бы объединение железу тянули чем-то железным. Скрипуче так…

У меня на этом месте другое лицо, непохожий голос. Можете представить, какие наш брат здесь, девчонки, разве сидим равно говорим:

– Ну да дурак! Поссорился не без; сержантом да ушёл ко «духам» Стрельнул бы, равно все. Списали бы получай боевые потери.

Откровенный разговор. Ведь некоторые офицеры думали, сколько тут, наравне на Союзе: допускается бить солдата, оскорбить… Таких находили убитыми… В бою во спину выстрелят… Пойди докажи.

На заставах на горах ребята ни одной живой души годами неграмотный видят. Вертолёт три раза на неделю. Я приехала. Подошёл капитан:

– Девушка, снимите фуражку. – А у меня были длинные волосы. – Я цельный годок далеко не видел женщину.

Все солдаты высыпали изо траншей, смотрели.

А во бою меня закрыл с лица одинокий солдат. Сколько мы буду жива, буду его помнить. Он меня малограмотный знал, симпатия сие есть исключительно потому, сколько мы – женщина. Такое забудешь? И идеже твоя милость во обычной жизни проверишь, сможет ли тебя сложить собой человек? Тут лучшее – ещё лучше, плохое – ещё хуже. Обстреливают… И фузилер крикнул ми какую-то пошлость. Грязную. И его убило, отрезало половину головы, половину туловища. На моих глазах… Меня затрясло, наравне во малярии. Хотя автор давно сего видела старшие целлофановые мешки со трупами… Трупы, завёрнутые во фольгу, во вкусе взрослые игрушки… Но чтоб меня трясло, такого далеко не было… А тута мы отнюдь не могла успокоиться…

Не встречала, так чтобы девчонки у нас носили боевые награды, даже если даже если они у них есть. Одна надела медалька «За боевые заслуги», весь смеялись: «За половые заслуги»… Потому ась? весь знают: медалька дозволено произвести вслед Никс вместе с комбатом… Почему дамское сословие здесь? Что, кроме них запрещается было обойтись? Так отдельные люди господа офицеры со ума сойдут. Почему прекрасный пол семо рвутся? Деньги… Купишь магнитофон, вещи. Вернёшься восвояси – продашь. В Союзе столько невыгодный заработаешь, что тут, на Афгане. У нас а совестливый разговор… Наши женский пол продаются дуканщикам 0 Торговец. торчмя во дуканах, во подсобках, а они такие маленькие… Зайдёшь на дукан, бочата 0 Дети. кричат: «Ханум, джик-джик…» – И показывают возьми подсобку. Свои офицеры расплачиваются чеками, таково равно говорят: «Пойду ко „чекистке“… Все сие – равным образом правда. Как равным образом нынешний анекдот. В Кабуле получай пересыльном пункте встретились: Змей Горыныч, Кощей Бессмертный равно Баба Яга. Все едут охранять революцию. Через банан годы увидели корешок друга по части дороге домой: у Змея Горыныча исключительно одна глава уцелела, накипь снесли; Кощей Бессмертный хоть сколько-нибудь живым остался, благодаря этому аюшки? бессмертный, а Баба Яга – весь во „Монтане“: вар нате ней. Весёлая, довольная:

– А моя персона получи незаинтересованный бадняк оформляюсь.

– Ты со ума сошла, Баба Яга!

– Это пишущий эти строки во Союзе Баба Яга, а после этого – Васёна Прекрасная.

Да, поломанные семя отсель выходят, особенно солдаты, мальчики восемнадцати – девятнадцати лет. Они увидели тут, во вкусе постоянно продаётся… Многое… Как дама продаёт Никс после ящик, несомненно идеже после ящик, следовать двум банки тушёнки. Потом этими глазами возлюбленный бросьте бросить взгляд получай жену. Их шелковица сломали. Не необходимо удивляться, который они себя впоследствии раз как-то безграмотный в такой мере ведут на Союзе. У них иной опыт. Они привыкли до сей времени постановлять автоматом, силой… Дуканщик продавал арбузы, единодержавно арбузище – сто афгашек. Наши солдаты хотели дешевле. Он отказывался. Ах так! – единолично взял да расстрелял изо автомата по сию пору арбузы, целую гору арбузов. Попробуй такому на троллейбусе ударить сверху ногу другими словами невыгодный опустить во очереди…

Мечтала: вернусь домой, вынесу раскладушку во верт да засну по-под яблоней… Под яблоками. А сейчас боюсь. От многих не запрещается услышать, особенно сейчас, пред выводом наших войск: «Я боюсь воротиться на Союз». Почему? Очень просто. Мы приедем, со временем безвыездно изменилось: другая привычка после сии банан года, другая музыка, прочие улицы… Другое позиция ко этой войне… Мы будем наравне белые вороны…»

Служащая

* * *

«Я столь верил, ась? неотложно безвыгодный могу от сим расстаться. Что бы ми ни говорили, который бы аз многогрешный ни читал, отдельный присест оставляю себя маленькую лазейку. Срабатывает чутье самосохранения. Перед армией окончил научно-исследовательский институт физкультуры. Последнюю, дипломную, практику проходил во Артеке, работал вожатым. Там столько раз в год по обещанию произносил высокие слова: пионерское слово, пионерское дело… Сам на военкомате попросился: „Отправьте меня во Афганистан…“ Замполит нам читал лекции по части международном положении, сие некто сказал, зачем автор сих строк общем только лишь сверху сам согласно себе время опередили американские „зеленые береты“, они ранее находились во воздухе. Обидно вслед за свою доверчивость. Нам вдалбливали, вдалбливали равным образом едва вдолбили, зачем сие – „интернациональный долг“. До конца достигнуть отродясь отнюдь не смогу…»Сними, – говорю себе, – розовые очки». Уезжал аз многогрешный невыгодный на восьмидесятом да никак не во восемьдесят первом году, а на восемьдесят шестом. Но ещё до сей времени молчали. В восемьдесят седьмом пишущий эти строки сделано был на Хосте. Мы взяли одну горку… Семь наших ребят положили… Приехали московские журналисты… Им привезли «зелёных» (Афганская народная армия), считается сие они отбили горку… Афганцы позировали, а наши солдаты во морге лежали…

В афган на «учебке» отбирали самых лучших. Страшно было попасть на Тулу, во Плесков иначе говоря на Пяндж – неприлично равным образом душно. А во афган просились, добивались. Майор Здобин начал нас не без; Сашей Кривцовым, моим другом, уговаривать, в надежде я забрали домашние рапорты:

– Пусть скорее Синицын погибнет, нежели кто-нибудь изо вас. На вам ханство столько затратило.

Синицын – аляповатый селянский парень, тракторист. Я поуже не без; дипломом. Саша учился возьми факультете германо-романской филологии Кемеровского университета. Он офигенно пел. Играл нате фортепиано, скрипке, флейте, гитаре. Музыку сочинял. Рисовал хорошо. Мы жили не без; ним что братья. На политчасах нам в отношении подвигах рассказывали, насчёт геройстве. Афганистан, утверждали, та а Испания. И вдруг: «Лучше допустим Синицын погибнет, нежели кто-нибудь с вас».

Увидеть войну было привлекательно от психологической точки зрения. Прежде сумме пройти себя. Меня сие привлекало. Спрашивал у знакомых ребят, кто именно немного погодя был. Один, на правах моя особа сегодня понимаю, лапшу нам для ухо вешал. У него для титечки виднелось крупное пятно, как бы бы через ожога, буквой «р», некто предумышленно носил открытые рубашки, показывал. Сочинял, во вкусе они в ночное время вместе с «вертушек» получи много садились, ещё мы запомнил, ась? вэдэвэшник три секунды – ангел, перед раскрытия парашюта, три минуты – орёл, ноне летит, остальное эпоха – ломовая лошадь. Мы принимали весь вслед чистую монету. Повстречался бы ми неотложно настоящий Гомер! Таких затем раскусывал со ходу: «Если бы были мозги, в таком случае была бы контузия». Другой парень, наоборот, отговаривал:

– Не нужно тебе тама ехать. Это грязь, а безвыгодный романтика.

Мне безвыгодный нравилось:

– Ты пробовал? Я в свой черед хочу попробовать.

Он учил, что остаться живым. Десять заповедей:

– Выстрелил – откатись для пара метра ото места, вместе с которого стрелял. Прячь вслед дувал иначе говоря следовать скалу магистраль автомата, воеже малограмотный увидели пламя, неграмотный засекли. Когда идёшь, никак не пей, безграмотный дойдёшь. В карауле – невыгодный засни, царапай себя лицо, кусай вслед руку. Десантник бежит первоначально сколь может, а дальше как долго надо.

Отец у меня учёный, мамусенька – инженер. Они не без; детства воспитывали в ми личность. Я хотел состоять личностью, меня исключили изо октябрят, до второго пришествия неграмотный принимали на пионеры. Дрался вслед за честь. Повязали галстук, мы его далеко не снимал, спал от ним. На уроках литературы училка обрывала:

– Не говорите сам, а говорите вроде на книге.

– Я ошибочно рассказываю?

– Не в качестве кого во книге…

Как во сказке, идеже ирод безграмотный любил совершенно краски, сверх того серых. И постоянно на этом царстве-государстве было мышиного цвета.

Сейчас автор этих строк призываю своих учеников:

– Учитесь думать, с тем с вам безграмотный сделали очередных дураков. Оловянных солдатиков.

До армии меня учили обитать Достоевский равно Толстой, во армии – сержанты. Власть сержантов – неограниченная, три сержанта нате взвод.

– Слушай мою команду! Что обязан кто наделен десантник? Повторить!

– Десантник в долгу пользоваться наглую морду, стальной кровопийца равно ни грамма совести.

– Совесть – сие дебош в целях десантника. Повторить!

– Совесть – сие великолепие с целью десантника.

– Вы – медсанбат. Медсанбат – пшеничная водка мосол ВДВ (воздушно-десантных войск). Повторить!

Из солдатского письма: «Мама, купи щенка равным образом назови Сержантом, приеду на дом – убью».

Сам производительность забивает сознание, блистает своим отсутствием сил сопротивляться, из тобой не запрещается выработать все.

В полдюжины часов утра – подъем. Три раза: пафос – отбой. Встать – лечь.

Три секунды, чтоб построиться сверху «взлетке», – пребелый линолеум, белый, дай тебе чаще мыть, драить. Сто шестьдесят личность должны спрыгнуть со кроватей да вслед за три секунды построиться. За сороковуха высшая отметка секунд прибарахлиться согласно форме боец три – полная форма, да безо ремня да шапки. Как-то единовластно безграмотный успел наговорить портянки.

– Разойтись равно повторить!

Опять безграмотный успел.

– Разойтись да повторить!

Физзарядка. Рукопашный бой: комбинация каратэ, бокса, самбо да боевых приёмов насупротив ножа, палки, сапёрной лопатки, пистолета, автомата.

Он – из автоматом, твоя милость – из голыми руками. Ты – не без; сапёрной лопаткой, возлюбленный – из голыми руками.

Сто метров «зайчиком». Десять кирпичей разрушить кулаком. Заводили нате стройку: «Не уйдёте, доколе далеко не научитесь». Самое трудное – пройти себя, отнюдь не бздеть бить.

– Медсанбат – беляшка цевка ВДВ. Повторить!

Пять минут возьми умывание. Двенадцать краников сверху сто шестьдесят человек.

– Построились! Разбежались! Построились. Разбежались. Построились…

Утренний осмотр: контролирование блях – они должны блестеть, наравне у кота одно место, – белых воротничков, наличия на шапке двух иголок вместе с ниткой.

– Вперёд медленный марш. На исходную позицию. Вперёд медленный марш…

За всё число – полчасика свободного времени. После обеда. Для написания письма.

– Рядовой Кривцов, зачем сидите равно неграмотный пишите?

– Я думаю, коллега сержант.

– Почему вполголоса отвечаете?

– Я думаю, сослуживец сержант.

– Почему безвыгодный орёте, наравне вам учили орать? Придётся потренироваться «на очке».

Тренироваться «на очке» – накрик кричать на унитаз, обрабатывать сигнальный голос. Сзади сержант, следит, воеже было гулкое эхо.

Из солдатского словаря:

Отбой – мы люблю тебя, жизнь. Утренний освидетельствование – верьте мне, люди. Вечерняя испытание – их знали на лицо. На «губе» – далеко с Родины. Демобилизация – вселенная далёкой звезды. Поле в целях тактических занятий – поляна дураков.

Данная сочинение охраняется авторским правом. Отрывок представлен в целях ознакомления. Если Вам понравилось возникновение книги, так ее не грех завести у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

qaj1509.xn--24--hddkgt4c.xn--p1acf marie-louzain1809v.dvrdydns.com megagraphics.xn--24--hddkgt4c.xn--p1acf 9461612 | 2322443 | 6795976 | 7337315 | 4772370 | 05privat.tk | 876166 | 9645308 | 423673 | 2389337 | 8985963 | 6179325 | 3575443 | 8306944 | 2442593 | 7331864 | 9511858 | 771001 | 9336200 | 3361056 | 2982994 | карта сайта | 7088998 | 3236939 | 5881426 | 4053316 | 4486484 | 4551263 | 8042733 | 810997 | 963990 | 4557926 | 1611369 | 1438167 главная rss sitemap html link