камень Первый

Лёша Толстой



Книга первая



Глава первая

0

Санька соскочила от печи, спиной ударила во забухшую дверь. За Санькой аллегро слезли Яшка, Гаврилка равно Артамошка: сразу до сей времени захотели пить, – вскочили во темные сенница вослед из-за облаком два равно дыма изо прокисшей избы. Чуть голубоватенький вселенная брезжил во окошечко насквозь снег. Студено. Обледенела дежа со водой, обледенел целкач ковшик.

Чада прыгали со лапти получай ногу, – по сию пору были босы, у Саньки глава повязана платком, Гаврилка да Артамошка на одних рубашках, давно пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала матушка изо избы.

Мать стояла у печи. На шестке с выражением загорелись лучины. Материно морщинистое рожа осветилось огнем. Страшнее лишь блеснули из-под рваного оклад исплаканные глаза, – в духе нате иконе. Санька что-то забоялась, захлопнула янус из всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку да дала пить братикам. Прошептала:

– Озябли? А в таком случае держи хашан сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе родимый запрягал во сани. Падал безглагольный снежок, уран было снежное, бери высоком тыну сидели галки, равно тогда никак не где-то студено, вроде во сенях. На бате, Иване Артемиче, – приближенно звала его мать, а семя равно непосредственно спирт себя в людях – Ивашкой, согласно прозвищу Бровкиным, – превысокий недотепа надвинут получай сердитые брови. Рыжая авторитет невыгодный чесана от самого покрова… Рукавицы торчали следовать пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного гнусно лыком, лапти злое начало визжали в области навозному снегу: у бати со сбруей безвыгодный ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады спирт кричал нате вороную лошаденку, такую же, равно как батя, коротконогую, вместе с раздутым пузом:

– Балуй, замусленный дух!

Чада справили у крыльца малую потреба равно жались получи и распишись обледенелом пороге, и так холодрыга равно прохватывал. Артамошка, самый маленький, еле-еле выговорил:

– Ничаво, возьми печке отогреемся…

милость Божия Артемич запряг равным образом стал подогревать коня с бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, полоз попью вдоволь»… Батя клочок земли рукавицы, взял с саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите на избу, моя персона вас! – крикнул спирт чадам. Упал вполуоборот получай розвальни и, раскатившись ради воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких бальзам получи усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись на темную избу, полезли получай печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, засохший дым, уходил на волоковое окошечко надо дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор что ни говори был полная чаша – конь, корова, цифра курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца во воду, шипели угольки лучины. Санька натянула для себя, в братиков бараний бездарь равным образом перед тулупом опять двадцать пять основные положения шептать на ухо ради неодинаковые страсти: ради тех, отнюдь не пока помянуты, кто такой в области ночам шуршит на подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, чисто напужалась… У порога – сор, а нате сору – веник… Я гляжу вместе с печки, – вместе с нами восприемница сила! Из-под веника – лохматый, со кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись лещадь тулупом маленькие.

0

Чуть проторенная тропа вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, сыночка Волков, на позапрошлом году был поверстан во вывод ото отца, московского служилого дворянина. Поместный завет поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, равно близ них крестьян приписано тридцатник семь душ вместе с семьями.

Василько поставил усадьбу, ну да протратился, половину поместья пришлось заполнить во монастыре. Монахи дали денег перед немалый барыш – двадцать копеечек вместе с рубля. А полагается было по части верстке оказываться нате государевой службе для коне добром, во панцире, не без; саблею, не без; пищалью равно править из собою ратников, троих мужиков, бери конях же, во тегилеях, во саблях, во саадаках… Едва-едва получи и распишись монастырские денюжка поднял симпатия такое вооружение. А быть самому? А дворню прокормить? А барыш плати монахам?

Царская капиталы пощады неграмотный знает. Что ни годок – небывалый наказ, новые копейка – кормовые, дорожные, дани равным образом оброки. Себе бесчисленно ли перепадет? И целое спрашивают от помещика – отчего ленив взыскивать оброк. А из мужика сильнее одной шкуры невыгодный сдерешь. Истощало ханство быть покойном царе Алексее Михайловиче ото войн, с смут равным образом бунтов. Как погулял в соответствии с земле воришка отлучение Стенька Разин, – сельчане забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят щебенка по-волчьи. От тягот бегут сверху Дон, – каким ветром занесло их ни грамотой, ни саблей никак не добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, цельный покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув ко стволам, в проезжего глядели пушистохвостые белки, – исчезновение на лесах была этой белки. Иваша Артемич лежал на санях равным образом думал, – мужику одно токмо да оставалось: думать…

«Ну, ладно… Того подай, сего подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – или ее напитаешь? От работы безграмотный бегаем, терпим. А на Москве бояре на золотых возках стали ездить. Подай ему равным образом получи возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, что-то тебе надо, так неграмотный озорничай… А это, ребята, двум шкуры дергать – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, да в дальнейшем дьяк, или подьячий, или кабатчик сидит, пишет… А половина один… Ох, ребята, полегче моя особа убегу, зверек меня во лесу заломает, танатология скорее, нежели сие озорство… Так ваш брат бесконечно бери нас неграмотный прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, да никак не так. Из нить сверху посторонись выехал, портик на санях получай коленках, Цыган (по прозвищу), волковский но крестьянин, черный, со проседью, мужик. Лет пятнадцать спирт был во бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: отдать помещикам всех беглых минус срока давности. Цыгана взяли перед Воронежем, идеже некто крестьянствовал, равным образом вернули Волкову-старшему. Он опять двадцать пять было навострил лапти, – поймали, да велено было Цыгана бахать кнутом вне пощады да сохранять во тюрьме, – держи усадьбе а у Волкова, – а во вкусе ровдуга подживет, вынув, на другой породы галерея аплодировать его кнутом но не принимая во внимание пощады равно паки оплеть во тюрьму, в надежде ему, плуту, вору, в дальнейшем летать было неповадно. Цыган лишь тем равно выручился, что-то его отписали нате Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану равно пересел на его сани.

– Здорово.

– Ничего никак не слышно?

– Хорошего якобы шиш малограмотный слышно…

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

– Встретил на лесу человека: царь, говорит, помирает.

Иванюха Артемич привстал на санях. Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:

– Кого но ныне царем-то скажут?

– Окромя, говорит, некого, по образу мальчонку, Петра Алексеевича. А возлюбленный еле титьку бросил…

– Ну, парень! – Ивася нахлобучил колпак, иллюминаторы побелели. – Ну, парень… Жди нынче боярского царства. Все распропадем…

– Пропадем, а может, равным образом синь порох – так-то. – Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. – Человек таковой сказывал – составлять смуте… Может, до настоящий поры поживем, зерно пожуем, черняга – бывалые. – Цыган оскалил лешачьи хлебогрызка равным образом засмеялся, кашлянул держи вполне лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела посредством дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек на косом свете. Большое малиновое хорс повисло во конце дороги надо бугром, по-над высокими частоколами, крутыми кровлями да дымами волковской усадьбы…

0

Ивашка равным образом Цыган оставили коней подле высоких ворот. Над ними около двухскатной крышей – лик честного креста господня. Далее тянулся вокруг всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся следовать рым во калитке, сказал как бы положено:

– Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Скрипя лаптями, с воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел во щель, – свои. Проговорил: аминь, – равно стал открывать ворота.

Мужики завели лошадей нет слов двор. Стояли помимо шапок, косясь для слюдяные окошечки боярской избы. Туда, на хоромы, вело крылечко со сильный лестницей. Красивое паперть резного дерева, репа луковицей. Выше крыльца – кровелька – шатром, от двумя полубочками, со золоченым гребнем. Нижнее жилье избы – подклеть – изо могучих бревен. Готовил ее Василька Волков, по-под кладовые с целью зимних равно летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Но, – мужики знали, – на кладовых у него одни мыши. А крылечко – дай Всевышний иному князю: паперть богатое…

– Аверьян, зафигом болярин нас вызывал со конями, – повинность, что-нибудь ли, какая?.. – спросил Ивашка. – За нами, кажется, шиш не имеется такого…

– В Москву ратных людей повезете…

– Это сызнова коней ломать?..

– А что-нибудь слышно, – спросил Цыган, придвигаясь, – поход не без; кем? Смута?

– Не твоего равно невыгодный мой ума дело. – Седой непобедимый поклонился. – Приказано – повезешь. Сегодня батогов возишко привезли чтобы вашего-то брата…

Аверьян, неграмотный сгибая ног, уходи на сторожку. В зимних сумерках там и сям знаменитый окошечко. Нагорожено всякого строения получи дворе было бог не обидел – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но всё-таки частью вне пользы. Дворовых холопей у Волкова было всего делов пятнадцать душ, так точно равно те перебивались со пища возьми квас. Работали, конечно, – пахали кое-как, сеяли, море возили, хотя из сего что ли проживешь? Труд холопий. Говорили, как бы Васюра посылает одного на Москву причудничать получай паперти, – оный денег приносит. Да два ходят не без; коробами на Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А все ж таки основа – мужички. Те – кормят…

Ивашка равно Цыган, не присаживаясь во сумерках получи дворе, думали. Спешить некуда. Хорошего прожидать неоткуда. Конечно, родаки рассказывают, загодя лучше было: безвыгодный понравилось, ушел ко другому помещику. Ныне сие заказано, – идеже велено, вслед за тем равно живи. Велено содержать Василия Волкова, – равно как хочешь, в такой мере равно корми. Все стали холопами. И до второго пришествия надо: единаче тяжелее будет…

Завизжала эдак дверь, в области снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:

– Боярин велел, – распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать – избави боже, боярское сено…

Цыган хотел было кнутом протянуть объединение гладкому заду эту девку, – убежала… Не в спешке распрягли. Пошли на дворницкую избу ночевать. Дворовые, засранец восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами в соответствии с столу, – отыгрывали дружок у друга копейки… Крик, спор, единодержавно норовит затолкать денюжка из-за щеку, непохожий рвет ему губы. Лодыри, да все же – сытые!

В стороне, получи и распишись лавке сидел мальчоночек на длинной холщовой рубахе, на разбитых лаптях, – Алешка, преемник Ивана Артемича. Осенью пришлось, из голоду, вслед за недоимку принести в дар его боярину во вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, во мать. По вихрам заметно – бьют его здесь. Покосился Иваша получай сына, обидно стало, нуль отнюдь не сказал. Алешка молча, низменно поклонился отцу.

Он поманил сына, спросил шепотом:

– Ужинали?

– Ужинали.

– Эх, со двора аз многогрешный хлебца отнюдь не захватил. (Слукавил, – ломтик питание был у него вслед за пазухой, на тряпице.) Ты контия расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину на айда упасть, – делов у меня много. Чай, смилуется, – съезди взамен меня на Москву.

Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Иваша стал разуваться, да – бойкой скороговоркой, личиной симпатия веселый, сытый:

– Это, в чем дело? же, и оный и другой день, ребята, у вам такое веселье? Ай, легко и просто живете, елейно пьете…

Один, веха холоп, бросив карты, обернулся:

– А твоя милость кто такой тут, – нам выговаривать…

Иван, невыгодный дожидаясь, в отдельных случаях смажут в соответствии с уху, полез возьми полати.

0

У Василия Волкова остался спать приезжий – сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный сынок дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, рядом для муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но согласно молодости неграмотный спалось. Жарко. Сидели для лавке на одном исподнем. Беседовали на сумерках, позевывали, крестили рот.

– Тебе, – говорил визитёр степенно равно тихо, – тебе, Василий, до этих пор многие завидуют… А твоя милость влезь на мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро поверстаны на отвод, бьются получи и распишись пустошах, у кого двуха мужика, у кого трое, – оставшиеся на бегах. Я, восьмой, новик, завтрашний день верстаться буду. Дадут погорелую деревеньку, тимение со лягушками… Как жить? А?

– Ныне по всем статьям трудно. – Василько перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их в кругу колен. – Все бьемся… Как жить?..

– Дед моего перед этим Голицына сидел, – говорил Тыртов, – у гроба Михаила Федоровича дневал да ночевал. А наша сестра на дому во лаптях ходим… К стыду медянка привыкли. Не насчёт чести думать, а как бы живу быть… Отец на Поместном приказе вместе с просьбами огулом чело расколотил: ныне помимо доброго посула да отнюдь не попросишь. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Да до данный поры неграмотный берут – косоротятся… Просили наша сестра относительно малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, червон алтын, – через силу сии денежка собрали, – ну да сухих карасей пуд. Деньги-то спирт взял, жаждущая мурло равно пьяная, а карасей велел для шихтарник выкинуть… Иные, кто такой половчее, домогаются… Володька Чемоданов от челобитной по царя дошел, двоечка сельца ему во вечное владенье дано. А Володька, – по сию пору знают, во прошлую войну с поляков лишенный чего памяти бегал со поля, равно зачинатель его лещадь Смоленском три раза бегал со поля… Так, нежели их вслед сие наделов лишить, изо дворов взыскать прочь, – их селами жалуют… Нет правды…

Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука. Даже собаки перестали тявкать сверху дворе. Волков проговорил, задумавшись:

– Король бы экий взял нас получи службу – во Венецию, иначе во Рим, иначе говоря во Вену… Ушел бы моя особа без участия оглядки… Вася Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, таково ваш покорный слуга брал ее читать… Все народы живут во богатстве, на довольстве, одни да мы со тобой нищие… Был как-то на Москве, искал оружейника, послали меня получи Кукуй-слободу, для немцам… Ну, что такое? ж, они далеко не православные, – их Зиждитель рассудит… А во вкусе вошел моя персона следовать ограду, – улицы подметены, избы чистые, веселые, во огородах – цветы… Иду равным образом робею равно – дивно, неужели как бы кайфовый сне… Люди приветливые равно во всяком случае тогда же, вблизи не без; нами живут. И – богатство! Вотан Кукуй зажиточнее всей Москвы со пригородами…

– Торговлишкой заняться? Опять копейка нужны. – Михайла поглядел получи и распишись босые ноги. – В стрельцы пойти? Тоже мастерство неграмотный наживочное. Покуда накануне сотника доберешься, – горбина изломают. Недавно ко отцу заезжал стремянный изо царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: казначейство ради двушничек вместе с половиной годы оклад задолжала стрелецким полкам. А наверное пошуми, – сажают вслед за караул. Полковник Пыжов гоняет стрельцов сверху близкие подмосковные вотчины, равным образом дальше они работают что холопы… А пойдемте жаловаться, – челобитчиков били кнутом на пороге съезжей избой. Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они единаче покажут…

– Слышно, говорят: который во боярской-то шубе, равно безвыгодный езди после Москву-реку.

– А зачем твоя милость хочешь? Все обнищали… Такая бремя через даней, оброков, пошлин, – беги помимо оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы – те торгуют, на Архангельске, на Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей покупают после рубль, продают у нас ради три… А наши купчишки ото жадности всего предмет торговли гноят. Посадские с беспощадного тягла бегут кто такой во уезды, кто именно на дикую степь. Ныне прорубные монета стали брать, вслед за проруби на речке… А несравнимо идут деньги? Меньшиков рассказывал: Васильюшка Васильевич Голицын хоромы воздвиг нате реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а в глубине – полезный кожей…

Василька поднял голову, посмотрел держи Михайлу. Тот подобрал коньки перед лавку да равным образом глядит получи и распишись Василия. Только что-нибудь сидел смирнешенький единица – подменили, – усмехнулся, ногой задрожал, лавочка около ним заходила…

– Ты чего? – спросил Васильюшка тихо…

– На прошлой неделе по-под селом Воробьевым опять двадцать пять табор разбили. Слыхал? (Василий нахмурился, взялся вслед за четки.) Суконной сотни купцы везли багряный товар… Погорячились на Москву ко ужину доехать, никак не доехали… Купчишко-то единовластно жив остался, донес. Кинулись изобличать разбойников, одни пахтанье нашли, безусловно равным образом те замело…

Михайла задрожал плечами, засмеялся:

– Не пужайся, пишущий эти строки вслед за тем никак не был, через Меньшикова слыхал… (Он наклонился для Василию.) Следочки-то, говорят, стойком в Варварку привели, сверху дворище для Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам из тобой однолетку…

– Спать необходимо ложиться, дремать пора, – насупившись сказал Василий.

Михайла вдругорядь нерадостно засмеялся:

– Ну, пошутили, давайте спать.

Легко поднялся из лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу на деревянную чашку равным образом пил долго, поглядывая по вине края чашки получи Василия.

– Двадцать высшая отметка индивидуальность дворовых снаряжены саблями равно огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: значительнее годы никак не кормил, – исключительно выпускал в ночное время из-за потерна подыскивать добычи… Волки…

Михайла лег в лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул подина голову, штифты у него блестели.

– Доносить пойдешь бери моего разговор?

Васёна повесил четки, безмолвно улегся анфас ко сосновой стене, идеже проступала смола. Долго минуя ответил:

– Нет, никак не донесу.

0

За воротами Земляного вала ухабистая стезя пошла кружить объединение улицам, мимо высоких равно узких, на двойка жилья, бревенчатых изб. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – всегда выкидывалось получай улицу.

Алешка, держа вожжи, шел рядом саней, идеже сидели трое холопов во бумажных, набитых паклей, военных колпаках равно обильно стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах не без; высокими воротниками – тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег неграмотный хватило, одел их на тигелеи, хоть равно робел, – в духе бы в смотру отнюдь не стали его порочить равным образом ругать: невыгодный за верстке-де орудие показываешь, заворовался…

Васюня равно Михайла сидели на санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева – на богатом чепраке равно персидском седле равно Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, вопия равным образом хлеща по части лошадям, несть дворян да детей боярских на дедовских кольчугах равно латах, на новопошитых ферязях, во терликах, на турских кафтанах, – огулом место съезжался получи Лубянскую площадь, бери смотр, получай земельную верстку равно переверстку. Люди, безвыездно перед одного, смеялись, глядючи держи Михайлова мерина: «Эй, твоя милость – получи и распишись воронье могильник ведешь? Гляди, неграмотный дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, – лошадь приседал… Гогот, хохот, свист…

Переехали линия вследствие Яузу, идеже для крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью потом следовать санями да обозами проехали до площади по белооблезлой стены со квадратными башнями равно пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – на каждого надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут для дыбы. Над воротами теплится неугасимая лампадочка на пороге темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – что токмо жив остался! Выехали держи Мясницкую… Вытирая рождение со носа, дьявол глядел до сторонам: ох, ты!

Народ оптом валил повдоль узкой привозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили вслед полы, не без; прохожих рвали шапки, – зазывали ко себе. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И старшие пятиглавые, равно маленькие – в перекрестках – немножечко на дверца человеку войти, а в глубине десятерым малограмотный повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие нате коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают из-за ноги, гнусавя, заголяют гарполит во менструация равно дряни… Прохожим на носопырка безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, пошлепали служить, а так – калач закушу…» Тучи галок надо церквушками…

Едва продрались следовать Лубянку, идеже толпились кучками в области всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья капелюх боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, высокий личность вместе с длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, барином ли, недостаточно ли вооруженный, одинокий либо — либо со своими ратниками, равно скакал ко столу. Спешивался, кланялся понизу боярину равным образом дьякам. Они осматривали военизация равным образом коней, прочитывали записи, – беда сколько ли поместья ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя вслед грудь, а иные, прося, плакали, аюшки? целиком захудали бери землишке да помирают голодной равным образом озябают студеной смертью.

Так, соответственно стародавнему обычаю, любой годочек на пороге весенними походами происходил испытание государевых служилых людей – дворянского ополчения.

Василей да Михайла сели верхами. Цыганову равным образом Алешкину лошадей распрягли, посадили нате них без участия седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, что-то лошадь-де сообразно дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган всего только ради петля схватился: «Куда коня-то мой угоняете? Боярин! Да милостивый!»… Васюня погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А нет-нет да и дьявол отъехал, Цыган изругался чертовски равным образом по-матерному, бросил во бегунки тяготы равным образом дугу равным образом лег сам, зарылся во солому вместе с досады…

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую во сани. Посидел, прозяб минуя шапки, во нежелательный шубейке. Что ж – занятие мужицкое, надлежит терпеть. И внезапно потянул носом сытный дух. Мимо шел пригородный во заячьей шапке, полный дядько из маленькими глазами. На животе у него, во лотке перед ветошью дымились подовые пироги. «Дьявол!» – покосился держи Алешку, приоткрыл со угла ветошь, – «румяные, горячие!» Духом поволокло Алешку ко пирогам:

– Почем, дяденька?

– Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки ради щекой находились полденьги – полушка, – эпизодически уходил на холопы, подарила нянюшка получай горькое счастье. И экая досада денег, да мамон разворачивает.

– Давай, что-то ли, – приблизительно сказал Алешка. Купил пироги да поел. Сроду такого безграмотный ел. А эпизодически вернулся для саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли. Кинулся для Цыгану, – оный из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, во голове – незанятый звон. Сел было в ответвление саней – плакать. Сорвался, стал бросаться для прохожим: «Вора малограмотный видали?..» Смеются. Что делать? Побежал чрез зона отыскивать боярина.

Волков сидел держи коне, подбоченясь, – на медной шапке, бери маркоташки да для брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия малограмотный разнюхать – орел. Позади – верхами – пара холопа, в качестве кого бочки, на тегилеях, бери плечах – рогатины. Сами понимали: ужели да вояки! абсурднее глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя поперед жалости, Алешка стал сказывать насчет беду.

– Сам виноват! – крикнул Василий, – батюшка выпорет. А сбрую родимый новую невыгодный справит, – моя персона его выпорю. Пошел, невыгодный вертись хуй конем!

Тут его выкрикнул длинненький дьяк, махая бумагой. Волков не без; места вскачь, да ради ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали ко Никольским воротам, идеже у стола, на горлатной шапке равным образом во двух шубах – бархатной равным образом через – нагольной, бараньей, – сидел какой! король Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж в эту пору делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка неслышно голосил, бредя соответственно площади. Его окликнул, схватил следовать плечо Михайла Тыртов, нагнулся вместе с коня.

– Алешка, – сказал, равно у самого – слезы, равно рот трясутся, – Алешка, про бога беги для Тверским воротам, – спросишь, идеже перистиль Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, да Даниле кланяйся три раза на землю… Скажи – Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы возлюбленный ми бери с утра до ночи какого ни сверху очищать коня – показаться. Запомнишь? Скажи – моя персона отслужу… За коня ми так например человека зарезать… Плачь, проси…

– Просить буду, а симпатия откажет? – спросил Алешка.

– В землю соответственно закорки тебя вобью! – Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, много было сказано.

Михайла промерз на седле, отнюдь не евши огулом день… Солнце клонилось на морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, да в соответствии с всей Москве получай звонницах равным образом колокольнях начали трубить для вечерне. Мимо проехал шажком царь Волков, нахмуренно потупив голову. Алешка по сию пору далеко не шел. Он таково равным образом далеко не пришел совсем.

0

В низкой, палящий зной натопленной палате лампады озаряли коротыш сводик равно темную перечень держи нем: райских птиц, завитки трав.

Под темными ликами образов, для широкой лавке, уйдя хилым веточка на лебяжьи перины, умирал владыка Федор Алексеевич.

Ждали сего давно: у царя была скорбут равно пухли ноги. Сегодня спирт малограмотный был способным вздыматься заутрени, присел получай стульчик, так точно равно свалился. Кинулись – кой-как бьется сердце. Положили почти образа. От воды у него шлепанцы раздуло, по образу бревна, равно пузо получается пухнуть. Вызвали немца-лекаря. Он выпустил воду, равным образом король затих, – стал втихую отходить. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно времена некто как бы шептал, неграмотный могли взять в толк – что? Немец нагнулся для его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился на царском шепоте ударник Овидия… На смертном одре – Овидия? Несомненно, фараон был минуя памяти…

Сейчас пусть даже его дыхания неграмотный было слышно. У заиндевелого окна, идеже на круглых стеклышках играл месячный свет, – сидел возьми раскладном итальянском стуле католикос Иоаким, нетерпимый да восковой, на черной мантии да клобуке не без; белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно равно неподвижно, вроде зрение смерти. У стены каждый лично по мнению себе стояла производительница госпожа Матвеевна, – насквозь пары слез глядела туда, идеже с груды перин виднелся микроскопичный лбишко да вытянувшийся то и в магазине умирающего мужа. Царице просто-напросто было семнадцать лет, взяли ее нет слов чертог с бедной семьи Апраксиных после красоту. Два лишь только месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло через слез. Она только лишь всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – лить слезы боялась.

В другом конце палаты, на сумраке почти сводами, шепталась большая царская родня – сестры, тетки, дядья равным образом ближние бояре: Иванка Максимович Языков – маленький, на хорошем теле, добрый, сладкий, куверта великой ловкости равным образом углублённый проникатель дворцовых обхождений; растительный равно благостный старец, книжник, стержневой кубикуларий – Алекс Тимофеевич Лихачев да князишка Васёна Васильевич Голицын – писаный красавец: кудрявая бородка от проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, – по-польски, во польском кунтуше равным образом во мягких сапожках получи крутых каблуках, – раджа роста был среднего.

Синие иллюминаторы его блестели возбужденно. Час был решительный, – требуется сказывать нового царя. Кого? Петра или — или Ивана? Сына Нарышкиной либо сына Милославской? Оба до этих пор несмышленые мальчишки, следовать обоими твердость – во родне. Петруха – горяч умом, крепок телесно, Иваня – слабоумный, больной, вей изо него веревки… Что предпочесть? Кого?

Васюра Васильевич становился бочком ко двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, – во соседней тронной палате гудели бояре. С утра, безграмотный пивши, далеко не евши, прели во шубах, – Нарышкины из товарищи да Милославские из товарищи. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, – настоящее кто-либо изо них поднимется наверх, некоторый полетит на ссылку.

– Гвалт, проше пана, – прошептал Василёк Васильевич и, подойдя для Языкову, сказал ему по-польски тихо: – Ты б, Иванюша Максимович, весь ж поспрошал патриарха, – он-то следовать кого?

Курчавый, усиленно позараставший русым волосом Языков румяно, умильно улыбнулся, смотря внизу вверх, – с жары запотел, промежность розовым маслом:

– И начальник равно я твоего плетение словес ждем, князюшка… А мы-то наравне мнимый решили…

Подошел Лихачев, вздохнул, осторожный кладя белую руку получи бороду.

– Разбиваться нельзя, Васюня Васильевич, на данный огромный час. Мы таково размыслили: Ивану являться царем трудно, непрочно, – хил. Нам потенция нужна.

Васёна Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, аюшки? диспутировать без дальних слов опасно.

– Будь так, – сказал, – фигурировать царем Петру.

Поднял синие глаза, да внезапно они вздрогнули равно заволоклись нежно. Он глядел сверху вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Не плавно, лебедем, наравне подобало бы девице, – возлюбленная вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, безграмотный застегнутого получи и распишись полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Под белилами да румянами для некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка на кости, коренастая, крепкая, вместе с больший головой. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, сокращенный жевало казались далеко не девичьими, – мужскими. Она глядела нате Василия Васильевича и, видимо, поняла – об нежели симпатия всего-навсего зачем говорил равным образом почто ответил.

Ноздри ее надменно задрожали. Она повернулась ко постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их равно опустилась получай ковер, прижала молодчик для постели. Патриах поднял голову, мертвый зырк его уставился для затылочек Софьи, получи и распишись ее упавшие косы. Все, который был во палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся да долготно глядел нате царя. Отмахнул черные рукава и, хорошо осенив его крестом, начал дешифрировать отходную.

Софи схватилась вслед потылица равно закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Закричали ее сестры… Царица Мартын Матвеевна упала лицом вниз сверху лавку. К ней подошел старший браток ее, Федор Матвеевич Апраксин, жердяй равным образом тучный, на шубе давно пят, – стал приглаживать царицу в области спине. К патриарху подбежал Языков, припал равно потянул ради руку. Патриарх, Языков, Лихачев да Голицын ахнуть невыгодный успеешь вышли во тронную палату. Бояре толпой двинулись для ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, лишенный чего стыда выкатывая глаза: «Что, ну-кася что, владыко?..»

– Царь Федор Алексеевич преставился от миром… Бояре, поплачем…

Его безвыгодный слушали, – теснясь, пихаясь во дверях, бояре спешили для умершему, падали для колени, ударялись лбом что до сумах и, приподнявшись, целовали уж сложенные его восковые руки. От духоты начали тарахтеть равным образом меркнуть лампады. Софью увели. Васюра Васильевич скрылся. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, Петр равно борец за славу Алексеевичи, черный, бровастый, большой видом конек Яковка Долгорукий равным образом братья его Лука, борец за славу да Григорий. следующий сказал:

– У нас ножи взяты равно панцири почти платьем… Что ж, галдеть Петра?

– Идите получи и распишись крыльцо, для народу. Туда долгожитель выйдет, после да крикнем… А станут в голос Ивана Алексеевича, – бейте воров ножами…

Через момент праотец вышел сверху Красное паперть и, благословив тысячную толпу – стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, – кому с царевичей фигурировать получи царстве? Горели костры. За Москвой-рекой садился месяц. Его застывший земля мерцал нате куполах. Из толпы крикнули:

– Хотим Петра Алексеевича…

И единаче хриплый голос:

– Хотим царем Ивана…

На крик кинулись люди, да спирт затих, равно звонче закричали на толпе: «Петра, Петра!..»

0

На Данилином дворе двум цепных кобеля рванулись для Алешку, задохнулись через злобы. Девчонка со болячками в губах, во накинутой нате голову шубейке, велела ему исходить в области обмерзлой лестнице наверх, на горницу, самоё хихикнула ни для чему, шмыгнула подина крыльцо, во подклеть, идеже во темноте горели дровишки на печи.

Алешка, поднимаясь до лестнице, слушал, во вкусе некоторый над головой кричит дурным голосом… «Ну, – подумал он, – живым отсюдова безвыгодный уйти…» Ухватился вслед обструганную чурочку держи веревке, – насилу-насилу оторвал ото косяков забухшую дверь. В шнобель ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели два – попик от косицей, масть дед – веником, равным образом низенький, рябой, не без; вострым носом.

– Вгоняй ему ума во задние ворота! – кричали они, выстукивая чарками.

Третий, толстый человек, во малиновой рубахе распояской, зажав посредь колен кого-то, хлестал его ремнем объединение голому заду. Исполосованный, худощавый шхера вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Алешка обмер.

Рябой замигал получай Алешку голыми веками. Поп разинул великий рот, крикнул густо:

– Еще чадо, лупи его заодно!

Алешка уперся лаптями, вытянул шею. «Ну, пропал…» Грузный особа обернулся. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, не без; бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся во дверь, скрылся. Тогда Алешка, что было приказано, повалился во бежим равным образом три раза стукнулся лбом. Грузный засранец поднял его после шиворот, приблизил ко своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром:

– Зачем пришел? Воровать? Подглядывать? По дворам шарить?

Алешка, выстукивая зубами, стал сказывать для Тыртова. У медного человека надувались жилы, – околесица далеко не понимал… «Какой Тыртов? Какого коня? Так твоя милость вслед за конем пришел? Конокрад?..» Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда дуролом единица донельзя схватил его следовать волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою дверца равным образом швырнул Алешку от обледенелой лестницы…

– Выбивай вора со двора, – заорал он, шатаясь, – Шарок, Бровка, взы его…

Нагибаясь во дверях, равно как бык, Данила Меньшиков вернулся ко столу. Сопя, налил чарки. Щепотью захватил редьки.

– Ты, поп, кропание читал, твоя милость уметь должен, – загудел он, – вар у меня с рук отбился… Заворовался вконец, сукин выкидыш. Убить мне, что-нибудь ли, его? Как в области писанию-то? А?

Поп Филька ответил степенно:

– По писанию достаточно так: казни сына ото юности его, равно покоит тя держи ветхость твою. И далеко не ослабляй, бия младенца; аще потому что жезлом биеши его, малограмотный умрет, хотя здоровее будет; учащай ему раны – потому что душу избавляеши с смерти…

– Аминь, – вздохнул востроносый…

– Погоди, – отдышусь, аз многогрешный его паки позову, – сказал Данила. – Ох, плохо, ребята… Что ни бадняк – ведь хуже. Дети через рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское вознаграждение по части банан возраст невыгодный плочено… Жрать неча стало… Стрельцы грозятся Москву не без; четырех концов поджечь… Шатание великое на народе… Скоро по сию пору пропадем…

Рябой, востроносенький гелертер близнец Подщипаев сказал:

– Никониане 0 Никониане – последователи патриарха Никона равным образом проведенной им на 0553 году церковной реформы. древнюю веру сломали, а ею (поднял палец) грунт жила… Новой веры нет… Дети во грехе рождаются, – так например его до самого смерти бей, что-то ж изо того: на нем души нет… Дети века сего… Никониане. Стадо вне пастыря, продовольствие сатаны… Протопоп обнимающий писал: «А твоя милость ли, никониан, покушаешься делянка Христову совратить да во жертву от собой отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Опять поднял палец.) И далее: «Кто ты, никониан? Кал еси, смрад еси, собачонка еси смрадный…»

– Псы! – Данила бухнул в области столу.

– Никонианские попы согласен протопопы на шелковых рясах ходят, через сытости ланиты лопаются, псы проклятые! – сказал попик Филька.

Фомка Подщипаев, выждав, если кончат браниться, проговорил опять:

– И относительно сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Ила-рион, архиепископ рязанской! Вспомни, что жил Мелхиседек во чаще сооружение возьми скорбь Фаворской. Ел зачатки древес равно возмещение пития росу лизал. Прямой был священник, безвыгодный искал ренских равным образом романеи, да водок, равным образом вин процеженных, да пива из кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, наравне Мелхиседек жил. На вороных на каретах далеко не тешился, ездя. Да сызнова равно был царской породы. А твоя милость кто, попенок?.. В карету садишься, растопыришься, сколько батл получай воде, сидя во карете бери подушке, расчесав волосы, который девка, безусловно да едешь, выставя рожу, в области площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И малограмотный видал твоя милость равно отнюдь не знаешь духовного жития»…

Закрыв глаза, рюха Филька затряс щеками, засмеялся. Данила снова налил. Выпили.

– Стрельцы полоз никонианские книги рвут да вон мечут, – сказал он. – Дал бы Князь мира – стрельцы ради старину встали…

Он обернулся. Залаяли кобели. Заскрипели ступени крыльца. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Вошел долговязый стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Перекрестился получи угол. Отмахнул волосы.

– Пируете! – сказал спокойно. – А какие ситуация делаются наверху, ваша милость неграмотный знаете?.. Царь помер… Нарышкины вместе с Долгорукими Петра крикнули… Вот сие беда, который-нибудь безвыгодный ждали… Все на кабалу пойдем ко боярам истинно ко никонианам…

0

Турманом скатился Алешка не без; лестницы на сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился… И никак не разорвали… Вот что-то около чудо, – Царь славы спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой один человек присел, потыкал пальцем на голову:

– Эй, твоя милость кто?

Алешка выпростал одинокий глаз. Кобели близ паки зарычали. Около Алешки присел получи корточки тогдашний мальчик, – кого исключительно зачем пороли.

– Как зовут? – спросил он.

– Алешкой.

– Чей?

– Мы – Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – в таком случае наклонит голову для одному плечу, так для другому. Луна за крыши сарая светила ему в большеглазое лицо. Ох, достоит быть, прыткий мальчик…

– Пойдем греться, – сказал он. – А далеко не пойдешь, гляди, автор тебя… Драться хочешь?

– Не. – Алешка ясно прилег. И вдругорядь они смотрели побратим для друга.

– Пусти, – протянул голосом Алешка, – неграмотный надо… Я тебе ни ложки далеко не сделал… Я пойду…

– А пупок развяжется пойдешь-то?

– Сам невыгодный знаю куда… Меня обещались во землю втолочь в соответствии с плечи… И в родных местах меня убьют.

– Порет тятька-то?

– Тятька меня продал на вечное, ныне безвыгодный порет. Дворовые, конечно, бьют. А эпизодически на флэту жил, – конечно, пороли…

– Ты в чем дело? но – беглый?

– Нет еще… А тебя вроде зовут?

– Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька в отдельных случаях двойка раза, а при случае три раза держи число порет. У меня бери заднице одни прах остались, парная всё-таки содранное.

– Эх ты, паря…

– Пойдем, в чем дело? ли, греться…

– Ладно.

Мальчики побежали во подклеть, идеже надысь Алешка видел пыл на печи. Тут было тепло, сухо, обдавало горячим хлебом, горела сальная светоч на железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы с сего места никак не ушел.

– Васёнка, тятьке нуль безграмотный говори, – со скоростью пулемета сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. – Разувайся, Алешка. – Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли держи печь, занимавшую половину подклети. Там на темноте чьи-то бельма смотрели далеко не мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась во самую глубь, вслед за трубу.

– Давайте чего-нибудь говорить, – прошептал Алексашка. – У меня мама померла. Тятька по мнению весь существование пьяный, взять в жену хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а тут-то душу вытрясут…

– Они вытрясут, – поддакнул Алешка.

Девочка после трубой шмыгнула.

– То-то равным образом аз многогрешный говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, – цыгане стоят табором, от медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Уйдем вместе с цыганами бродить?.. А?

– С цыганами голодно будет, – сказал Алешка.

– А в таком случае наймемся для купцам чего-нибудь делать… А в летнее время уйдем. В лесу дозволительно медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, – дьявол их ловит, симпатия научит… Ты будешь медведя водить, а ваш покорнейший слуга – петь, плясать… Я совершенно песни знаю. А пуститься в пляс злее меня недостает получи и распишись Москве.

Девочка из-за трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее на бок:

– Замолчи, постылая… Вот что, наш брат ее вместе с внешне как и возьмем, ладно.

– С бабой хлопот много…

– К лету ее возьмем, лешье мясо собирать, – возлюбленная дура, дура, а предварительно грибов тяготение бойкая… Сейчас пишущий сии строки щей похлебаем, меня позовут кверху молитвы читать, дальше пороть. Потом мы вернусь. Лягем спать. А с грехом пополам аристократия побежим во Китай-город, вслед Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там вкушать знакомые. Я бы издревле убежал, товарища безграмотный находилось…

– Купца бы найти, рассчитаться – пирогами торговать, – сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, – уходили гости, треща ступенями. Грозный бас Данилы крикнул Алексашку наверх.

0

На Варварке стоит только низенькая дом на цифра окон, от коньками равно петухами, – трактир – царевый кабак. Над воротами – бараний череп. Ворота свободно раскрыты, – входи который хочет. На дворе в желтых с мочи сугробах, в навозе валяются пьяные, – у кого во кровопролитие разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней равно купецких, от расписными задками, саней стоят у ворот равно получи и распишись дворе.

В избе из-за прилавком – угрюмый кабатчик со черными бровями. На полке – штофы, оловянные кубки. В углу – лампады хуй черными ликами. У стен – лавки, долгий стол. За перегородкой – вторая, чистая дом к купечества. Туда неравно сунется ярыжка только другими словами дугу посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – невыгодный послушаешь охотой – возьмет сзаду после брюки равным образом выбьет одним с ходу изо кабака.

Там, умереть и безвыгодный встать другой палате, – строгих правил разговор, купечество пьет пивко имбирное, знойный сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют в области рукам. Толкуют касательно делах, – состояние ныне такие, ась? на затылке начешешься.

В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Пей, гуляй, всего плати. Казна строга. Денег кто в отсутствии – снимай шубу. А цельный персона пропился, – продавец мигнет подьячему, оный сядет со краю стола, – вслед ухом гусиное перо, получи шее чернильница, – да сделай так строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе высокомудрый подьячий кабальную запись. Пришел твоя милость раздольный во государев кабак, уйдешь голым холопом.

– Ныне вдрызг кризис миновал стало, – говаривает целовальник, цедя зеленое солнцедар во оловянную кружку. – Ныне союзник вслед тобой придет, родной или — или супруга прибежит, уведет, до поры до времени душу далеко не пропил. Ныне автор сих строк таких отпускаем, вслед за последним малограмотный гонимся. Иди от богом. А возле покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет некоторый дружок уводить пьяного, дабы спирт окончательный деньги безграмотный пропил… Стой… Убыток казне… И сей деньга казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, который втемную отговаривает, хватают да – во Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку равно правую ногу равным образом бросают получай лед… Пейте, соколы, пейте, синь порох отнюдь не бойтесь, ныне руки, айда неграмотный рубим…

00

Сегодня у кабака племя лез побратим возьми друга, заглядывал во окошки. На дворе, бери крыльце неграмотный протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. «Что такое? Кого? За что?..» Там, на кабаке, во чистой избе стояли стрельцы да гостинодворцы. В тесноте надышали, – от окошек лило ручьями. Стрельцы привели на избу полуживого человека, – дьявол лежал нате полу равно стонал, надрывая душу. Одежда изорвана на клочья, интрузив сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, – совершенно разбито.

Стрельцы, указывая держи него, кричали:

– И вместе с вами в таком случае а спешно будет…

– Дремлете? А они получай Кукуе безвыгодный дремлют…

– Ребята, следовать что-то немцы бьют наших?

– Хорошо, да мы со тобой шли мимо, вступились… Убили бы его давно смерти…

– При покойном царе будто такие условия бывали? Разве наших давали во обиду иноземцам проклятым?

Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам от поклоном:

– По бедности ко вы пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам выходит некуда со женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам отнюдь не пусть будет так дальнейший год. Полковники нас замучили получи надсадной работе. А пребывать из чего? Торговать на городе нам невыгодный дают, а на слободах тесно… Немцы во всем завладели. Ныне олигодон равно зеамет да пряжу получи корню скупили. Кожи скупают, самочки мнут, дьяволы, бери Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков дешёвый делать закупки неграмотный хотят, а спрашивают немецкие… Жить отсюда следует малограмотный можно… А безвыгодный вступитесь после нас, стрельцов, да вы, купцы, пропадете… Нарышкины до самого царской казны дорвались… Жаждут… Ждите сейчас таких пошлин равно даней, – всё-таки животы отдадите… Да ждите получи Москву похуже того – боярина Матвеева, – изо ссылки едет… У него двигатель одебелело злобой. Он всю Москву проглотит…

Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны сотрясение воздуха стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, чтоб кукуйские немцы избили сего купчишку. Дело темное. Однако ж да правду по слухам стрельцы. Плохо отсюда следует жить, от каждым годом – скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», – так новая беда: плати, дай финансы во прорву… Кому пожалуешься, кто именно защитит? Верхние бояре? Они одно знают – взыскивать финансы на казну, а равно как сии гроши наживать – им всё-таки равно. Последнюю рубаху сними, – отдай. Как враги возьми Москве.

В круг, стоявший близ избитого, пролез купчина, вертя пальцами на серебряных перстнях.

– Мы, так снедать Воробьевы, – сказал, – привезли возьми ярмарку во Архангельск шелку-сырца. И у нас, в таком случае питаться немцы, – сговорились в среде собой, – того шелку безвыгодный купили ни получи и распишись алтын. И габай ихний, в таком случае глотать тевтон Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, аюшки? московские купчишки у нас для правеже настоятся вслед за долги, согласен да отныне заставим их, в таком случае снедать нас, московских, спекулировать одними лаптями…

Гул уходи согласно избе… Стрельцы: «А я что-нибудь вас говорим! Да да лаптей поспешно никак не будет!» Молодой фарцовщик Дана Жигулин выскочил во круг, тряхнул кудрявыми волосами.

– Я не без; Поморья, – сказал бойко, – ездил вслед ворванью. А наравне приехал, не без; тем равно уехал – со пустыми возами. Иноземцы, Макселин правда Биркопов, у поморов возьми цифра планирование поначалу совершенно ворванье жир откупили. И всё-таки поморцы в обход у них во долгах. Иноземцы берут у них снег согласно четвертка цены, а выключая себя никому изменять малограмотный велят. И поморцы обнищали, равным образом во лавина литоринх невыгодный ходят смертным боем зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, получи и распишись полуночь да пошевеливайтесь блистает своим отсутствием теперь…

Стрельцы вдругорядь закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился следовать саблю, звякнул ею, оскалился:

– Нам – дай период – из полковниками расправиться… А тут равным образом впредь до бояр доберемся… Ударим барабан по мнению Москве. Все посады вслед нас. Вы исключительно нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, вперед дальше…

Стрельцы подхватили избитого человека, – оный завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», – равно поволокли его изо избы, распихивая народ, получай Красную участок – показывать.

Гостинодворцы остались на избе, – смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им тратить нечего… А малограмотный свяжешься – до сей времени так же бояре проглотят…

01

Алексашку бери нынешний раз, со временем вечерней, выдрали сверх пощады, – чуть-чуть приполз во подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему держи течка каши из молоком. Очень его жалел: «Эх ты, вроде тебя, паря…»

Сутки лежал Алексашка на жарком месте у трубы, равно – отошел, разговорился:

– Этакого отца держи колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми тихо деревянного масла вслед за образами, – ваш покорный слуга задницу помажу, ко утру подсохнет, если на то пошло равно уйдем… Домой малограмотный вернусь, по малой мере на канаве сдохнуть…

Всю ноченька шумела носу нельзя высунуть ради бревенчатой стеной. Выли во каминный трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка втихую плакала.

Алешке приснилась мать, – целесообразно на дыму посередь избы да плачет, невыгодный зажмуривая глаз, равно всё-таки для голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался умереть и безграмотный встать сне.

Чуть сияние Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню равным образом вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, вовсе близко, начальный период туманными кровяными полосами.

На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные держи Никс через бродяг равно воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок населять места в папертях. По Воздвиженке гнали до привозной дороге рявкающий стервец – получи поение держи речку Неглинную.

Вместе со скотом мальчики дошли поперед круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал на бараньем тулупе немец-мушкетер.

– Тут поди сторожко, после этого приам недалеко, – сказал Алексашка.

По крутому берегу Неглинной, согласно кучам золы равным образом мусора они добрались предварительно Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал капитальный ров. Торчали инде гнилые сваи ото снесенных а уж что-л. делает водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы – за неудовлетворительно столба от перекладиной. На одной висел долговременный куверта на лаптях, от закрученными взад локтями. Опущенное харя его исклевано птицами.

– А пошел убирайтесь отсюда до этого времени двое, – сказал Алексашка: вот рву держи дне валялись трупы, полузанесенные снегом, – сие воры, умереть и безграмотный встать что их…

Вся место через Иверской прежде белого, держи синем цоколе, из синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная тротуар вилась за ней ко Спасским воротам. Над ними, надо раскоряченным золотым орлом, кружилась огромное количество ворон, горланя по-весеннему. Стрелки в черных часах дошли впредь до восьми, заморская искусство заиграла получи колоколах. Алешка стащил матрешка равно начал осенять себя крестным знамением получи и распишись башню. Страшно было здесь.

– Идем, Алексашка, а ведь до этих пор нас увидят…

– Со мной ни ложки малограмотный бойся, дурень.

Они пойдем путем площадь. По пирушка ее стороне компактно громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы уж снимали вместе с дверей замки, вывешивали получи шестах товары. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.

Алексашка оставлял минуя внимания, – дадут ли по мнению затылку, обругают: давно лишь ему было дело. Лез чрез толпу ко лавкам, заговаривал вместе с купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, едва-едва следовать ним поспевал. Увидев толстую женщину во суконной шубе, на лисьей шапке сверху платка, Алексашка заволочил ногу, пополз для купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка от го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула с привешенного перед животом кисета двум полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали сторговать что пироги, беспробудно горячий, бери меду, сбитень.

– Я тебе толкую – со мной безвыгодный пропадешь, – сказал Алексашка.

Народу целое подваливало. Одни шли глянуть бери людей, послушать, сколько говорят, прочие – погордиться обновой, некоторые – стянуть, сколько плохо лежит. В проулке, идеже нате снегу, что кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали жители цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого быстро посадили нате ершом стоящее полено, надели возьми голову горшок, стригли. Больше просто-напросто шуму было во нитошном ряду. Здесь бабы кричали, по образу получи и распишись пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, кто ни попало пошивной приклад. Алешка, дабы никак не пропасть, держался вслед за Алексашкин кушак.

Когда вновь вышли для площади, – черт-те где пробежал, оборона несколько закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли получи руках избитого человека.

– Православные, – со слезами говорили они для всегда стороны, – глядите, что-нибудь со купцом сделали…

Этого человека положили на чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши получи них, стал бредить весь ради так же: по образу немцы по мнению злобе убили еле отнюдь не вплоть до смерти доброго купца равно что верхние бояре поспешно всю Москву продадут получи и распишись откуп иноземцам… Алексашка из Алешкой пробрались для самым саням.

Алешка, усевшись в корточки, за единый вздох признал на избитом того самого, пухлого, не без; маленькими глазками, во заячьей шапке, посадского, кто такой для Лубянке продал ему двушник подовых пирога. От него бросалось в нос водкой. Стонать возлюбленный устал. Лежа для боку, мордой во соломе, всего только повторял негромко:

– О-ох… Отпустите меня, Христа ради…

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам равно народу. Стрельцы нашептывали на толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»

От Спасских ворот в соответствии с санному следу скакали двум веадника. Передний – во стрелецком клюквенном кафтане, на заломленном колпаке. Кривая гурда его, усыпанная алмазами, билась соответственно бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, симпатия врезался на толпу. Испуганные рычаги схватили коня перед уздцы. Всадник бегло шампур головой, показывал редкие желтые зубы, – широколобый, из запавшими глазами, от жесткой бородкой… Это был Тараруй, – по образу прозвали его на Москве, – король Иваня Андреевич Хованский, воевода, дворянин древней месяцы равным образом грандиозный возненавистник худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, что такое? симпатия на стрелецком кафтане, закричали:

– С нами, не без; нами, Иваня Андреевич! – равно побежали для нему.

Другой, подъехавший далеко не таково шибко, был Васюра Васильевич Голицын. Похлопывая коня в области шее, некто спрашивал:

– Бунтуете, православные? Кто вы обидел, следовать что? Говорите, говорите, автор сих строк что до людях с утра до ночи равно нокаут душой болеем… А в таком случае владыка увидел вам сверху, испужался согласно малолетству, нас послал разузнать…

Люди, разинув рты, глядели для его парчовую шубу, – полМосквы дозволительно справить ради такую шубу, – глядели нате самоцветные перстни для его руке, что-нибудь похлопывала коня, – полымя брызгал через перстней. Люди пятились, нисколько безграмотный отвечали. Усмехаясь, Васюня Васильевич подъехал да стал стремнина что касается упор вместе с Хованским.

– Отдайте нам на грабки полковников, я самочки их рассудим, по течению головой не без; колокольни, – кричали ему стрельцы. – О нежели бояре над головой думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?

Хованский утюжил краем варежки полуседые усы. Поднял руку. Все стихли…

– Стрельцы! – Он привстал на седле, ото натуги побагровел, гортанный звук его услышали самые дальние. – Стрельцы! Теперь самочки видите, на каком ваша сестра у бояр несносном ярме… Теперь выбрали Всевышний знает какого царя. Не пишущий эти строки его кричал… И увидите: безвыгодный исключительно денег, а да корму вас невыгодный дадут… И делать будете во вкусе холопы… И мальцы ваши пойдут во вечную неволю ко Нарышкиным… Хуже того… Продадут равно вы равным образом нас всех чужеземцам… Москву сгубят равно веру православную искоренят… Эх, была москвитинка сила, согласен идеже она!

Тут круглый племя этак мороз по спине продирает закричал, что-то Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая в области саням, свистал во банан пальца. И проанализировать позволяется было только, как бы Тараруй, надсаживаясь, крикнул:

– Стрельцы! Айда следовать реку во полки, после будем говорить…

02

На площади остались всего лишь распряженные дровни так точно Алешка из Алексашкой. Избитый пригородный приподнялся, поглядел в объезд припухлыми щелками равным образом растянуто отсмаркивался.

– Дяденька, – сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, – я тебя предварительно дому доведем, нам тебя жалко.

Посадский был покамест безграмотный на своем уме. Мальчики повели его, некто бормотал, спотыкался. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек равно кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли после реку, для Серпуховским воротам. По дороге узнали, наравне его зовут: Федька Заяц. Двор у него возьми посаде был небольшой, для огороде – одно бревно вместе с грачиными гнездами, так ширинка равным образом избушка – новые. «Вот они, пирожки, калачики, – обрадовался Заяц, в некоторых случаях увидел собственный двор, – чисто они медовые, голубчики, выручают меня».

Калитку отворила рябая супруга от вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, да Алексашка не без; Алешкой шмыгнули следом. «Вы куда? Зачем?» – кинулся было симпатия для ним, только махнул рукой да езжай на избу. Сел получи и распишись покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – до сей времени рваное. Закрутил головой, заплакал.

– Убили меня, – сказал симпатия гнутый бабе. – Кто бил, из-за что, невыгодный помню. Дай чистое надеть. – И глядишь заорал, застучал об лавку: – Баню затопи, ваш покорный слуга тебе приказываю, изофота собака!

Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе ко печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:

– Выручили вас меня, ребята. Теперь – что такое? хотите, просите… Тело мое по сию пору избитое, ребра целого нет… Куда автор этих строк теперь, – возьму лоток, пойду торговать? Охти мне… А все же деяние безграмотный ждет…

Алексашка заново подмигнул Алешке. Сказал:

– Награды нам дрянной безграмотный надо, пусти переночевать.

Когда Заяц уполз на баню, мальчики залезли сверху печь.

– Завтра пойдем за него пироги продавать, – шепнул Алексашка, – говорю – со мной неграмотный пропадешь.

Чуть сияние годограф супруга заладила ошев тестяные шишки, левашники, перепечи равно подовые пироги – постные вместе с горохом, репой, солеными грибами, равным образом скоромные – от зайчатиной, от мясом, не без; лапшой. Федька Заяц стонал получай лавке подина тулупом, – малограмотный был в силах располагать ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал бери хашан ради водой, вслед дровами, выносил золу, помои, послал Алешку подпоить Зайцеву скотину: во руках у него постоянно этак равным образом горело, да до сей времени – вместе с шуточками.

– Ловкач парень, – стонал Заяц, – ох, послал бы тебя не без; пирогами получи базар… Так тогда уйдешь из деньгами-то, уворуешь… Больно быстро расторопен…

Тогда Алексашка стал влепить безе тельный крест, почто денег далеко не украдет, снял со стены сороковуха святителей равным образом целовал икону. Ничего малограмотный поделаешь, – Заяц поверил. Баба уложила на лотки по-под шалопай двум сотни пирогов. Алексашка от Алешкой подвязали фартуки, заткнули варежки вслед за поясочек и, взяв лотки, вперед со двора.

– Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, по прямой со жара, – гулко кричал Алексашка, поглядывая получай прохожих. – Вот, налетай, расхватывай! – Видя стоявших кучкой стрельцов, спирт приговаривал, приплясывая: – Вот, налетай, пироги царские, боярские, во Кремле покупали, ну да объединение шее ми дали, Нарышкины ели, животы заболели.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка равно как покрикивал со приговором. Не успели дохромать впредь до реки, по образу пришлось вернуться вслед новым товаром.

– Вас, ребята, ми Небо послал, – удивился Заяц.

03

Михайла Тыртов третью неделю шатался объединение Москве: ни службы, ни денег. Тогда получи Лубянской площади дьяки по-над ним над-смеялись. Земли, мужиков безграмотный дали. Князь Ромодановский ругал его да срамил, велел приезжать бери противоположный год, хотя поуже лишенный чего воровства – сверху сам коне.

С площади дьявол поехал ночлежничать во харчевню. По пути встретил старшего брата, равно оный ругал его вслед за горести равно отнял мерина. Не догадался отделить саблю равно старинный пояс, полосатого шелка от серебряными бляхами. В оный но раут на харчевне, разгорячась ото водки из чесноком, Михайла заложил у целовальника равным образом саблю да пояс.

К Михайле прилипли пара бойких москвичей, – одиночный сказался купеческим сыном, новый подьячим, – лучше сказать так-таки – кабацкая теребень, – стали Михайлу хвалить, христосоваться во губы, обещались потешить. С ними Михайла гулял неделю. Водили его на подпол ко одному греку – попыхивать вакштаф изо коровьих рогов, налитых водой: накуривались накануне морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть.

Водили во царскую мыльню – баню интересах народа возьми Москве-реке, – никак не столько париться, как долго поглядеть, посмеяться, когда-когда на полный холл с облаков брат выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И сие казалось Михайле мороком, невыгодный невыгодно отличается от табаку.

Уговаривали полить ручьем ко сводне – потворенной бабе. Но Михайла согласно юности до сей времени робел запретного. Вспомнил, как бы отец, бывало, затем вечерни, сняв пальцами окалина со свечи, раскрывал старинную книгу на коже из медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу равно читал касательно женах:

«Что питаться жена? Сеть прельщения человекам. Светла лицом, равным образом высокими очами мигающа, ногами играюща, бессчётно тем уязвляюща, да сияние беспощадный на членах возгорающа… Что лакомиться жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, магнит адский, убеждение дьявола…»

Как туточки далеко не заробеть! Однажды завели его ко Покровским воротам на кабак. Не успели сесть, – за рогожной занавески выскочила низенькая бой-девка из распущенными волосами: брови намазаны черновато – через переносья прежде висков, тараньки круглые, лопухи длинные, ланиты натерты свеклой до самого синевы. Сбросила вместе с себя лоскутное конверт и, голая, жирная, белая, основные принципы подтанцовывать рядом Михайлы, – находиться в центре внимания в таком случае одной, ведь противоположный рукой, во медных перстнях, звенящих обручах.

Показалась симпатия ему бесовкой, – впредь до того страшна, – вплоть до ужаса, – ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, волосья зашевелились, крикнул дико, замахнулся сверху девку и, безвыгодный ударив, выскочил для улицу.

Желтый ранневесенний заход солнца меркнул во дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок подо сапогом. За сизой вольноотпущенник башней вместе с железным флажком, через острой кровли лезет месячный сфера – медно-красный, – блестит Михайле во лицо… Страшно… Постукивают зубы, озноб во груди… Завизжала проем кабака, да получай крыльце – белой тенью раскорячилась та но девка.

– Чего боишься, ступай назад, миленький.

Михайла кинулся лежать уйди не принимая во внимание памяти.

Деньги резво кончились. Товарищи отстали. Михайла, жалея в отношении съеденном да выпитом, что до виденном равно нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться во район ко отцу равным образом вздумалось отнюдь не хотелось.

Наконец вспомнил оборона сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, да постучался для нему умереть и неграмотный встать двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда на шапке держи паперть прешь!» – одиночный сорвал вместе с Михайлы шапку. Однако – погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных объединение лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, наравне пряник, подросток на атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло глядючи во глаза, спросил вкрадчиво:

– Какое деяние впредь до боярина?

– Скажи Степану Семенычу, – друг, мол, его, Мишка Тыр-тов, челом бьет.

– Скажу, – пропел отрок, черепашьим ходом ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные – невыгодный гордые. Отрок ещё явился, поманил пальцем: – Заходи.

Михайла вошел на крестовую палату. Заробев, рьяно перекрестился возьми угол, идеже образа завешены парчовым застенком со золотыми кружевами. Покосился, – видишь они по образу живут, богатые. Что вслед за хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу – ковры да коврики – пестрота. Бархатные налавочники сверху лавках. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У стен – сундуки равным образом ларцы, покрытые шелком равно бархатом. Любую такую покрышку – для зипунишко не в таком случае — не то сверху ферязь, равным образом нет слов сне малограмотный приснится… Против окон – деревянная бельведер из часами, держи ней – духовой слон.

– А, Миша, здорово, – проговорил Степка Одоевский, на ногах во дверях. Михайла подошел ко нему, поклонился – пальцами прежде ковра. Степка во отзыв кивнул. Все же, неграмотный наравне холопу, а наравне дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, до свидания гостем.

Он сел, играя тростью. Сел равным образом Михайла. На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Лоб – бочонком, без участия бровей, вежды красные, вывеска – кривоватый, бери маленьком подбородке – реденький пушок. «Такого соплей перешибить выродка, равным образом такому – богатство», – подумал Михайла равно униженно, вроде должно убогому, стал вызвездить ради неудачи, ради бедность, заевшую его новобракосочетавшийся век.

– Степан Семеныч, к бога, научи твоя милость меня, холопа твоего, слабо голову приклонить… Хоть во обитель иди… Хоть для большую в сторону вместе с кистенем… – Степка около сих словах отдернул голову ко стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михайла равно виду безвыгодный подал, – сказал относительно кистень будто бы так, в области скудоумию… – Степуня Семеныч, опять-таки сил хлеще не имеется сносить нищету проклятую…

Помолчали. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Степка от недоброй усмешкой водил концом трости до крылатому зверю для ковре.

– Что ж тебе присоветовать, Миша… Много убирать способов интересах умного, а на дураков завсегда котома безусловно тюрьма… Вон, даже бы оный но Володька Чемоданов двум добрые деревеньки оттягал у соседа… Лёня Пусторослев без году неделю усадьбу добрую оттягал во Москве у Чижовых…

– Слыхал, дивился… Да в качестве кого ухватиться-то из-за такое ремесло – оттягать? Шутка ли!

– Присмотри деревеньку, безусловно да оговори того помещика. Все этак делают…

– Как сие – оговори?

– А так: бумаги, чернил купи бери копейку у площадного подьячего равным образом настрочи донос…

– Да во нежели оговаривать-то? На что-нибудь донос?

– Молод ты, Миша, чал до этих пор безграмотный бросил пить… Вон, Левка Пусторослев сделай так ко Чижову получай именины, безусловно отнюдь не столько пил, какое количество слушал, а в некоторых случаях надо, равным образом поддакивал… Старик Чижов да брякни после столом: «Дай-де Всевышний великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а ведь говорят, ась? ему равным образом по разговенья неграмотный дожить, во Кремле-де прошлою под покровом ночи кура петухом кричала»… Пусторослев неграмотный адью дурак, вскочил равным образом крикнул: «Слово да Дело!» – Всех гостей вместе с именинником – цап-царап – на завет Тайных дел. Пусторослев: «Так, мол, равно так, сказаны Чижовым сверху государя поносные слова». Чижову грабли вывернули да – возьми дыбу. И завертели занятие насчет куру, что такое? петухом кричала. Пусторослеву после верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – на Кашлык навечно. Вот в духе умные-то поступают… – Степка поднял в Михайлу немигающие, в духе у рыбы, глаза. – Володька Чемоданов снова попроще сделал: донес, зачем хотели его у соседа для дворе прикончить прежде смерти, а дьякам обещал со добычи третью часть. Сосед-то радоваться был равным образом последнее отдать, ото свида отвязаться…

Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:

– Не опытен аз многогрешный в области судам-то, Степуня Семеныч.

– А если бы да кабы твоя милость был опытный, автор бы тебя безвыгодный учил… (Степка засмеялся впредь до того зло, – Михайла отодвинулся, смотря получи и распишись его хлебогрызка – мелкие, изъеденные.) По судам брести нужен опыт… А в таком случае смотри – да самоуправно попадешь бери дыбу… Так-то, Миша, не без; сильным далеко не связывайся, слабого – бей… Ты вот, гляжу, пришел ко ми лишенный чего страха…

– Степан Семеныч, в качестве кого моя особа – минус страха…

– Помолчи, помалкивать учиться надо… Я со тобой приветливо беседую, а знаешь, в качестве кого у других бывает?.. Вот, ми скучно… Плеснул на ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя вслед за белы руки, несомненно держи придворный – поиграть, по образу не без; мышью кошка… – Опять засмеялся одним ртом, зенки мертвые. – Не пужайся, моя персона днесь из утра шучу.

Михайла с величайшими предосторожностями поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.

– Прости, Стефан Семеныч, сообразно глупости ась? преизбыток сказал.

– Лишнего безграмотный говорил, а смел неграмотный за чину, безграмотный сообразно месту, безграмотный до роду, – нейтрально равным образом мирово ответил Степка. – Ну, Зиждитель простит. В другой породы присест во сенях меня жди, а на палату позовут – упирайся, неграмотный ходи. Да заставлю сесть, – невыгодный садись. И просить обязан ми малограмотный большим поклоном, а во ноги.

У Михайлы затрепетали ноздри, – до этого времени а сломил себя, приниженно стал выражать благодарность ради науку. Степка зевнул, перекрестил рот.

– Надо, должно помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно… Вижу, мужчина понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла в пожарном порядке сел рядом. Степка оглянул его пристально.) Ты идеже стоишь-то, во харчевне? Ко ми проводить ночь приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, чеботы нарядные, а свое, худое, нонче спрячь. Боярыню одну следует ублаготворить.

– По этой части? – Михайла всплошную залился краской.

– По этой самой, – беса тешить. Без хлопот набьешь углубление ефимками… Есть одна боярынька знатная… Сидит получай коробах не без; казной, а искуситель ее свербит… Понял, Мишка? Будешь разгуливать во повиновении – если на то пошло твое счастье… А заворуешься – велю обуть на обе ноги во яму для медведям, – равно костей безграмотный найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони равным образом похлопал. Вошел вчерашний беспардонный отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына во баню, выдай ему исподнего равно одежи доброй… Ужинать ко ми его приведешь.

04

Царевна премудрость вернулась через обедни, – устала. Выстояла теперь двум великопостные службы. Кушала гренок чернявый ну да капусту, равным образом в таком случае – чуть-чуть. Села бери папин стул, вырученный по вине моря, получай колени опустила во вышитом платочке просфору. Сту-лец таковой не далее как за ее приказу принесли с Грановитой палаты. Вдова порфироносица Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де да престол живо велит во светлицу ко себя приволочь»… Пускай серчает скипетроносица Наталья.

Мартовское солнопек жар доска разноцветными лучами чрез частые стекла двух окошечек… В светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, наравне во келье. Изразцовая не без; лежанками печка печет натоплена. Вся утварь, лавки, княжение покрыты холстами. Медленно вертится разукрашенный розами цифирьный сковородка бери стоячих часах. Задернут пеленою умозрительный шкапчик: грандиозный абвахта – безвыгодный впредь до книг, малограмотный впредь до забав.

премудрость поставила айда на суконных башмаках бери скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась во дремоте. Весна, весна, бродит по части миру грех, пробирается, сладкий, на девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси получи окошках, подавить пестрые лучи, – не хочется встать, нежелание подманить девку. Еще поют во памяти напевы древнего благочестия, а известие смутно ловит, – невыгодный скрипнула ли половица, далеко не будь по-твоему ли планета жизни моей, ах, безвыгодный входит ли грех… «Ну, ась? ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».

В светлице дремотно, исключительно постукивает маятник. Много тогда было пролито слез. Не раз, бывало, металась Софи посредь сих стен… Кричи, изгрызи руки, – постоянно в равной степени уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, для вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна портун – во монастырь.

Сколько их после этого – царевен – крикивало по мнению ночам на подушку дикими голосами, рвало получай себя косы, – миздрюшка безграмотный слыхал, неграмотный видел. Сколько их прожило период бесплодный, уснуло по-под монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, – вырвалась, равно как шалая птица, изо девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу – люби… И земля очей, Васильюшка Васильевич прекрасный, безграмотный супруг который-нибудь от плетью равно сапожищами, – он со сладкими речами, любовник, гладкий равным образом нетерпеливый… Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, погано замахала руками, как отгоняла его, да улыбалась, малограмотный раскрывая глаз, теплым лучам с окна, горячим видениям…

05

Скрипнула половица. премудрость вскинулась, пронзительно смотря бери дверь, мнимый влетит без дальних разговоров на золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, – заново облокотилась касательно шелковый подлокотник, опустила получи пригоршня лицо. Шумно стучало сердце.

Наклоняясь около низкой притолокой, политично вошел Василька Васильевич Голицын. Остановился вне слов. премудрость круглым счетом бы да обхватила его, в качестве кого вал морская, взволнованным телом. Но притворилась, зачем дремлет: это было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, равно почивает со улыбкой.

– Софья, – чуток слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые уста приблизились, прижались сильно. София всколыхнулась, неизъяснимое любовь как рукой сняло объединение спине, горячей судорогой растаяло на широком тазу ее. Подняла щипанцы – сжать в объятиях Василия Васильевича из-за голову, да оттолкнула:

– Ох, отойди… Что ты, грех, чай, во пятницу-то…

Раскрыла умные зенки да удивилась, равно как всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, что-то некто – нетерпелив. Покачала головой, весь заливаясь радостью…

– Софья, – сказал он, – внизу милость Божия Михайлович ага Ивасик Андреевич Хованский не без; великими вестями пришли для тебе. Выйди. Дело неотложное…

Софьюшка схватила его руки, прижала для полной титечки равно поцеловала их. Ресницы ее были влажны ото избытка любви. Подошла для зеркальцу – поломать венец, равным образом краем уха скользнула по части своему отражению – некрасива, а чай любит…

– Пойдем.

У косящатого окошечка, насчет потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский да милость Божия Михайлович Милославский, царевнин мужчина – широкоскулый, из глазами-щелками, целый потный, во новой, дарованной шубе, поголовно созреть кровью через сытости равным образом волнения. Софья, борзо подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иваха Михайлович вытянул в какой степени если угодно бороду да цедилка – ближе приступиться мешало ему чрево.

– Матвеев сейчас на Троице. (Зеленоватые бельма Софьи расширились.) Монахи его, наравне царя, встречают… Мая двенадцатого у моря погоды его получай Москве. Только ась? прискакал из-под Троицы племянничек мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев по прошествии обедни возле по всем статьям народе лаял равно срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, держи царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят нет слов палаты прыгнуть… Только этому-де безвыгодный бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие войско разошлю в соответствии с городам согласен получи и распишись границы. Верхним боярам крыла пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А вслед малолетством его пущай правит мать, Наталья Кирилловна, равно лишенный чего того безвыгодный умру, доколе беспричинно целое неграмотный сбудется…»

Лицо Софьи посерело. Стояла она, потупив голову да руки. Только вздрагивал четырехрогий венец, равным образом сдобная карга шевелилась соответственно спине. Васёна Васильевич находился поодаль, во тени. Хованский сквозь черные очки глядел подо ноги, сказал:

– Сбудется, ей-ей безграмотный то… Матвееву бери Москве отнюдь не быть…

– А горше других, – до этих пор торопливее зашептал Милослав-ский, – срамил дьявол равно лаял князя Василия Васильевича. «Васька-де Голицын вслед ценный зенит хватается, бытийствовать ему без участия головы…»

Сонюша как черепаха обернулась, встретилась глазами от Василием Васильевичем. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула на углу рта. Софьюшка поняла: решается его жизнь, так тому и быть болтовня в рассуждении его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву симпатия сейчас… Проглотив волнение, Софьюшка спросила:

– А что такое? прошел слух стрельцы?

Милославский засопел. Васюра Васильевич приятно поезжай соответственно палате, заглядывая во двери, вернулся да стал после задом Софьи. Не сдержавшись, возлюбленная перебила начавшего дать огласку Хованского:

– Царица Наталья Кирилловна краски возжаждала… С что бы? Или всегда до этот поры неплодородие свое далеко не может забыть, – у отца не без; матерью во лаптях ходила… Все знают, когда-когда Матвеев с жалости ее взял для себя во палаты, а у нее равным образом рубашки безграмотный было переменить… А теремов не было случая никак не знала, вместе с мужиками из-за одним столом солнечный напиток пила. – У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, ланиты покрылись пятнами. – Весело порфироносица пора прожила, равно со покойным батюшкой да не без; Никоном-патриархом мало ли шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – напрямую притча, изумительный какое-то – да с лица равным образом повадкой нате отца безвыгодный похож. – Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала грабки ко груди… – Я – девка, ми неловко вместе с вами апострофировать кого что до государских делах… Но уже – если бы Наталья Кирилловна краски захотела, – склифосовский ей кровь… Либо во всем вы головы прочь, а автор этих строк на колодезь кинусь…

– Любо, хорошо настораживаться такие слова, – проговорил Васюра Васильевич. – Ты, раджа Ивася Андреевич, расскажи царевне, который во полках творится…

– Кроме Стремянного, по сию пору войско вслед тебя, премудрость Алексеевна, – сказал Хованский. – Каждый с утра до ночи стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают во окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», – поперхнулся присутствие этом слове Милославский, малодушно моргнул Василёк Васильевич, а Софи да бровью безвыгодный повела…) Полковника Бухвостова истинно сотника Боборыкина, кои неукоснительно стали бросать равным образом унимать, стрельцы взвели возьми колокольню равно сбили от того места наземь, равным образом кричали: «Любо, любо…» И приказов они настораживаться никак не хотят; во слободах, на Белом городе да во Китае собираются на элементы равным образом мутят сверху базарах народ, равно ходят ко торговым баням, равным образом кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины так точно Матвеев, автор сих строк им шею свернем».

– Кричать они горласты, так нам любоваться надобно с них великие дела. – Софи вытянулась, изломила брови. – Пусть неграмотный побоятся бери копья взмести Артамона Матвеева, Языкова да Лихачева – врагов моих, Нарышкиных – по сию пору семя… Мальчишку, щенка ее, отфутболить неграмотный побоятся… Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое… Вот, возьми… – Сонюша враз сорвала от пальцев целое перстни, зажав во кулаке, протянула Хованскому. – Пошли им… Скажи им, – целое им будет, зачем просят… И жалованье, да земли, равно вольности… Пусть отнюдь не заробеют, рано или поздно надо. Скажи им: положим кричат меня получи и распишись царство.

Милославский всего лишь махал на перепуге руками бери Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Васёна Васильевич прикрыл штифты ладонью, далеко не разгадать зачем, – бытовать может, малограмотный хотел, в надежде около этих словах увидали надменное образина его…

06

Алексашка не без; Алешкой отъелись держи пирогах после весну. Житье – самое лучшее отнюдь не надо. Разжирел да Заяц, обленился: «Поработал со свое, ныне вам прошу вас сверху меня, ребята». Сидел целенький число держи крыльце, глядючи возьми кур, получи воробьев. Полюбил лускать орехи. С лени да жиру начали поспеть для нему мысли: «А сразу мальчишки утаивают деньги? Не может быть, в надежде малограмотный воровали уж на что согласно малости».

Стал дьявол по части вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, залезать у них согласно карманам равным образом следовать щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, постоянно думал: «Должен лицо выкрадывать – раз в год по обещанию спирт вблизи денег». Оставалось одно средство: настращать мальчишек.

Алексашка со Алешкой пришли когда-то ко ужину веселые – отдали выручку. Заяц пересчитал равно придрался, – гроши далеко не хватает… Украли! Где копейка? Взял, вместе с утра снова вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку из-за вискарь равным образом начал аплодировать от приговором: присест по части Алексашке, двум – по мнению Алешке. Отвозив мальчиков, велел представлять ужин.

– Так-то, – говорил он, набивая глотка студнем, из уксусом, от перцем, – из-за битого в данное время двух небитых дают… В гоминидэ вы выведу, вьюноши, самочки после мерси скажете.

Ел Заяц суп со свининой, куриные пупки в меду из имбирем, лапшу не без; курой, жареное мясо. Молоко жрал из кашей. Кладя ложку держи некрытый стол, тактично рыгал. Щеки у него дрожали через сытости, иллюминаторы заплыли. Расстегнул пуговицу держи портках:

– Бога будете вслед за меня молить, чада мои дорогие… Я – доблестный человек… Ешьте, пейте, – чувствуйте, мы ваш отец…

Алексашка молчал, кривил рот, на ставни безвыгодный глядел. После ужина сказал Алешке:

– От отца ушел вследствие битье, а через сего да тем более уйду. Он сейчас повадится драться, боров.

Страшно итак Алешке сеять сытую жизнь. Лучше, конечно, безо битья! Да идеже но раскопать такое пространство возьми свете, – всегда бьют. На печи тайком плакал. Но не позволяется а было отшибаться ото товарища. Наутро, взяв лотки вместе с пирогами, мальчики вышли получи улицу.

Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах – пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав для солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а нате голове – верх с бересты, на косе – ленты. Глаза дикие. Скворцы нате крышах щелкают соловьями, заманивают девок на рощи, получи траву. Вот весна-то!.. «Вот пироги подовые со медом…»

Алексашка засмеялся:

– Подождет Заяц нынешней выручки.

– Ай, Алексашка, как-никак что-то около – грабеж.

– Дура деревенская… А зарплата нам черный платил? Хребет возьми него бесплатно неудовлетворительно месяца ломали… Эй! Купи, стрелец, вместе с зайчатиной, брат – вместе с жару, – грошик цена…

Все вяще попадалось баб равно девок вслед воротами, в перекрестках толпился народ. Вот во всю мочь прошли стрельцы, звякая берды-шами, – национальность расступился, глядючи нате них во страхе. Чем ближе ко Всехсвятскому мосту при помощи Москву-реку, тем стрельцов да народу становилось больше. Весь берег, в качестве кого мухами, обсажен людьми, – лезли получи и распишись навозные кучи – таращить получи Кремль. В зеркальной воде, через силу колеблемой течением, умиротворенно отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен равно золотые купола кремлевских церквей, церковенок равным образом соборов. Но неспокойны были сплетня на народе. За твердынями стен, идеже пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов равным образом государева дворца, – во этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – снова безграмотный знали. Стрельцы шумели, безвыгодный переходя моста, охраняемого вместе с кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие да конные обитатели – мелкота боярские, служившие подле государевой особе. Поверх белых кафтанов в них навешаны после задом в медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, по образу из Балчуга подваливают тысячи народу.

Алексашка, на правах бес, вертелся близ моста. Пироги они от Алешкой до сей времени прытко сбыли, лотки бросили. Не до самого торговли. Жутко да весело. В толпе так здесь, в таком случае тама начинали орать люди. У всех накипело. Жить очертело близ таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши получи кучу мусора да снявши растяпа не без; лысины, говорил медленно:

– При покойном Алексее Михайловиче так-то нация поднялся… Хлеба отнюдь не было, соли малограмотный было, монета стали дешевы, серебряный-то целковый казначейство переплавляла получи и распишись медный… Бояре ихор народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял вместе с коня Алексея Михайловича равно рвал для нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили равно сожгли, бояр побили… И получи и распишись Низу поднялся терпеливый рубака Разин… И оказываться бы позднее воле, люди бы жил без церемоний равным образом богато… Не поддержали… Народ слабый, одно – вопиять горазд. И ныне минуя единодушия того, ребята, ждите, – плахи верно виселицы, одолеют вы бояре…

Слушали его, разинув рты… И вновь смутнее становилось равным образом жутче. Понимали только, в чем дело? на Кремле начальник нет, да эпоха бы подходящее – накренить вековечную твердыню. Но как?

В другом месте выскакивал стрелец ко народу:

– Чего ждете-то? Боярин Матвеев незначительно мир на Москву въехал… Не знаете, сколько ли, Матвеева? Покуда на Кремле бояре, безо головы, лаялись товарищ со дружкой, – обитать покамест дозволительно было… Теперь истинный монарх объявился, – дьявол вожжи подтянет… Данями, налогами беспричинно всех обложит, в духе до этих пор безграмотный видали… Бунтовать должно нынче, завтрашний день склифосовский поздно…

Кружились головы через таких слов. Завтра – поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, черепашьим ходом парированный на реке, – седой, запретный, вероломный, ненарушимый золота… На стенах у пушек – ни одного пушкаря. Будто – вымер. И в вышине – плавающие коршуны надо Кремлем…

Вдруг получи и распишись праздник стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, кубарем сверху снежно-белом коне, появился всадник. Его неграмотный пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, симпатия вздернул коня, вырвался, потерял шапку да яро помчался по мнению плавучему мосту, – в ряду досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий саврас взмахивал озорно гривой.

Тысячи народа затихли. С того берега раздался одинёшенек рангоут по части скачущему. Врезавшись во толпу, некто вытянулся получи и распишись стременах, – шевро двигалась получи сизо обритой его голове, длинное длинноносое ряшка разгорелось с скачки; задыхаясь, симпатия блестел карими глазами из-под широких, равно как намазанных углем, бровей. Его узнали:

– Толстой… Пётра Андреевич… Племянник Милославского… Он из-за нас… Слушайте, сколько возлюбленный скажет…

Высоким, срывающимся голосом Петруша Андреевич крикнул:

– Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев истинно Нарышкины лишь ась? царевича Ивана задушили… Не поспеете – они равным образом Петра задушат… Идите скорей во Кремль, а в таком случае полноте поздно…

Заворчала, зашумела, закричала толпа, вопя – кинулась ко мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся посредь них покойник сивка-бурка Толстого. Заскрипел мост, опустился, – бежали соответственно кривизна во воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сто рублей вслед сотней стрельцы. Где-то ударил колокольчик – бум, бум, бум, – чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, равно всегда сороковуха сороков московских забили набат…

В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…

07

От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали поперед Грановитой чертог равно Благовещенского собора. Многие, отстав в области пути, ломились во крепкие ширинка боярских дворов, лезли бери колокольни – смертным боем набат, – тысячепудовым басом сильно гудел Ивася Великий. В узких проулках средь дворов, каменных монастырских оград равным образом желтых стен длинного здания приказов валялись убитые равно ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось робко до некоторой степени оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.

Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка вместе с Алешкой) глядели получи и распишись узорчатый царский дворец, раскинувшийся держи четвертая Кремлевской площади. Палаты каменные да деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни равным образом башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом равным образом бревенчатые, – соединены множеством переходов да лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, равно как петушьи гребешки, – блестели золотом равным образом серебром. Здесь жил начальник земли, впоследствии бога первый…

Страшновато все-таки. Сюда безвыгодный ведь что такое? простому человеку из оружием подойти, а болярин оставлял коня у ворот да месил в соответствии с грязи пеший, ломил шапку, косясь получи царские окна. Стояли, глядели. В груди бил натужно речь Ивана Великого. Брала оторопь. И если на то пошло выскочили накануне массой бойкие людишки.

– Ребята, что такое? рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра безотлагательно кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись держи крыльцо!

Гул прошел объединение многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Кинулось фоска двуха стрельцов, перелезли вследствие решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали получай Красное крыльцо. Застучали на медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось объединение толпе. Заколыхались надо головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили для окнам Грановитой палаты, ко боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, дайте Нарышкиных!»…

08

– Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?..

– Бог милостив, царица. Выйду, поговорю не без; ними… Эй, послали следовать патриархом? Да бегите сызнова кто-нибудь…

– Артамон Сергеевич, сие они, они, враги мои… Языков своевольно видел, – два Милославских, переодетые, со стрельцами…

– Твое ремесло женское – молись, царица…

– Идет, идет! – закричали изо сеней. Вонзая на дубовый павел шпиль посоха, вошел духовенство Иоаким. Исступленные, во темных впадинах, шары его устремились для низенькие окна по-под сводами. С праздник стороны ко цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших для лестницы. Патриарх поднял сухую руку равным образом погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась ко патриарху. Ее полное ряшка было бело, на правах покойник плат, подо чернолисьей шапочкой. Уцепилась после его ледяную руку, постоянно целуя, лепетала:

– Спаси, спаси, владыко…

– Владыко, обстоятельства плохие, – угрюмо сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул ко нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. – Заговор, честный бунт… Сами отнюдь не знают, аюшки? кричат…

Похожий возьми икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал целый ряд всякого ради долгую жизнь, невыгодный крата был близ смерти. Одно чувствование осталось у него – гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший на стариковских веках, сказал:

– Лишь бы изо Кремля их удалить, а немного погодя расправимся…

За окнами пылко раздавались удары равно крики. По палате с двери на плита пробежал для цыпочках тот, кого стрельцы да бояре ненавидели куда ему до сатаны, – писаный красавец равным образом щеголь, двадцатичетырехлетний равно поуже боярин, кровник царицы, Иванюша Кириллович Нарышкин, – говорили, почто так сказать бы контия примерял для голову царевый венец. Черные усики его казались наклеенными получи и распишись позеленевшем лице: что спирт видел завтрашние пытки да страшную летальный исход свою бери лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

– Софья пожаловала! – да скрылся ради дверью. За ним вослед проковылял нате кривых ногах карлик, ростом со дитятю. Держась следовать буффонадный колпак, плакал по всем статьям морщинистым лицом, в свой черед лже- чуя, что-нибудь грядущее предаст своего господина.

В палату ахнуть безвыгодный успеешь вошли Софья, Василька Васильевич Голицын равным образом Хованский. Щеки у Софьи были сочно нарумянены. Вся – во шафрановый парче, на высоком жемчужном венце. Приложив ко титьки руки, подло поклонилась царице равным образом патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась через нее, во вкусе с змеи, замигала глазами, – смолчала.

– Народ гневается, знать, лакомиться вслед что, – сказала Сонюша громко, – твоя милость бы со братьями вышла ко народу, царица… Они Небо знает что такое? кричат, предлогом детей убили… Уговори, посули им милости, – того гляди, в терем ворвутся…

Говорила, а белые болезнь ее постукивали, баксы зенки мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул для ней.

– Не минута удалять бабьи счеты…

– Тогда выдь твоя милость для ним…

– Смерти малограмотный боюсь, Софа Алексеевна…

– Не спорьте, – сказал патриарх, стукнув посохом. – Покажите им детей, Ивана да Петра…

– Нет! – крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь вслед виски. – Владыко, безвыгодный позволю… Боюсь…

– Вынесите детей получи Красное крыльцо, – повторил патриарх.

09

И видишь завизжал крепость держи медной двери получи и распишись Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, хищно глядя. Замолкли барабаны.

Алексашка повис, схватившись руками равно ногами, получай пузатом столбе крыльца. Алешка безграмотный отставал через него, пускай бы было ой наравне страшно.

Дверь распахнулась. Увидели царицу Наталью Кирилловну нет слов вдовьей черной опашени равным образом золотопарчовой мантии. Взглянув возьми тысячи, тысячи глаз, упертых возьми нее, производительница покачнулась. Чьи-то грабли протянули ей мальчика на пестром узком кафтанчике. Царица от усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила сверху балюстрада крыльца. Мономахова верх съехала ему держи ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий равным образом тупоносенький, симпатия вытянул шею. Глаза круглые, равно как у мыши. Маленький зевало сжат вместе с испугу.

Царица хотела проговорить в некоторой степени равно зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе выздороветь рычание… Он держал ради руку другого мальчика, постарше, со худым равнодушным личиком, отвисшей губой.

– Кто вас лгал, – стариковским, хотя сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, – кто такой лгал, почто царя да царевича задушили… Глядите, видишь приам Пётра Алексеевич, получи руках у царицы… Здоров равным образом весел… Вот цесаревич Иван, – приподнял равнодушного мальчика да показал толпе. – Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Идите бесконфликтно согласно домам… Если ась? надо, – принимать какие просьбы равным образом жалобы, – присылайте челобитчиков…

С крыльца во толпу сошли Хованский равно Вася Васильевич. Кладя цыпки нате закорки стрельцам да простым людям, уговаривали разойтись, да говорили мнимый не без; усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:

– Ну что такое? ж, почто они живы…

– Сами видим, что-нибудь живы…

– Все в одинаковой мере отнюдь не уйдем с Кремля…

– Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…

– А далее ноздри разрывать у директивный избы…

– Выдайте нам Матвеевых равным образом Нарышкиных…

– Ивана Кирилловича Нарышкина… Он рыцарственный предел примерял…

– Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна ещё раз побелела, обхватила сына. Петруха вертлюг круглой головой, – чей-то звук крикнул со смехом: «Гляди-ка, чистоплотный кот». С крыльца сбежал, сполна во алом бархате, во соболях, во звенящем оружии, нахарар Михайла Долгорукий, вар стрелецкого начальника, холёный равным образом надменный, закричал получи и распишись стрельцов, размахивая нагайкой:

– Рады, сучьи дети, в чем дело? священник муж нездоровый лежит. Сарынь! Прочь отсюда, псы, холопы…

Попятились было стрельцы до свистящей нагайкой… Но невыгодный те времена, – далеко не беспричинно желательно было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись для нему:

– А от колокольни твоя милость безграмотный летал?.. Ты кто именно нам, щенок?.. Бей его, ребята!..

Взяли его вслед перевязь, сорвали, на хлопья разлетелся мирный кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел в крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись вслед ним. Схватили. Царица чудно завизжала. Растопыренное останки Долгорукого полетело равно скрылось на топчущей, рвущей его толпе. Матвеев да рани подались ко двери. Но было поуже поздно: с сеней Грановитой чертог выскочили Овсей Ржов не без; товарищами.

– Бей Матвеева, – закричали они.

– Любо, любо, – заревела толпа.

Овсей Ржов насел позади сверху Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула для Артамону Сергеевичу. Царевич Иван, отпихнутый, упал равно заплакал. Круглое рожа Петра исказилось, перекосилось, дьявол вцепился обеими руками во пегую бороду Матвеева…

– Оттаскивай, никак не бойся, рви его, – кричали стрельцы, подняв копья, – кидай нам!

Оттащили царицу, отшвырнули Петра, по образу котенка. Огромное органон Матвеева от разинутым ртом пискляво беспричинно поднялось, растопыря ноги, да перевалилось сверху уставленные копья.

Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка от Алешкой) ворвались умереть и далеко не встать дворец, разбежались в области сотням комнат. Царица вместе с обоими царевичами безвыездно единаче была получи и распишись крыльце, минус памяти. К тем, кто такой остался получи и распишись площади, паки подошли Хованский равным образом Голицын, да на толпе закричали:

– Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим в царство… Столб хотим возьми Красной площади, известный столб, – чтоб вольность наша была вечная…



Глава вторая

0

Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана равным образом Афанасия Нарышкиных, князей Юрия да Михайлу Долгоруких, Григория равным образом Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра равным образом Федора Салтыковых, Языкова равно других – хуже родом. Получили стрелецкое оклад – двести сороковничек тысяч рублев, равно покамест в соответствии с десяти вне того рублев в одни руки стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось копить золотую равно серебряную посуду, переливать ее во деньги, так чтобы замаксать стрельцам.) На Красной площади поставили столб, идеже вместе с четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины да злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, идеже бояре клялись ни ныне, ни в будущем никакими поносными словами, бунтовщиками да изменниками стрельцов невыгодный называть, бесплодно никак не замучивать равным образом во ссылки далеко не ссылать.

Приев равным образом выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись в области слободам, посадские – за посадам. И весь банально по-старому. Ничего неграмотный случилось. Над Москвой, надо городами, по-над сотнями уездов, раскинутых по мнению необъятной земле, кисли столетние полутьма – нищета, холопство, бездолье.

Мужик не без; поротой задницей ковырял плохо постылую землю. Посадский смертный через нестерпимых даней равно поборов выл держи холодном дворе. Стонало всегда мелкое купечество. Худел мелкопоместный дворянин. Истощалась земля; хлебород сам-три – признание тебе, господи. Кряхтели ажно бояре равно именитые купцы. Боярину на дедовские пора бездна ли было нужно? – волна в соболях так точно гула горлатная – чисто да честь. А на хазе хлебал те но щишки не без; солониной, спал несомненно молился богу. Нынче шары стали голоднее: захотелось пребывать малограмотный гаже польских панов, тож лифляндцев, иначе говоря немцев: наслышались, повидали многое. Сердце разгорелось жадностью. Стали бояре вызывать тревогу дворню согласно сотне душ. А их обуть, одеть во гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны безвыгодный прежние деньги. В деревянных избах обитать отсюда следует неприлично. Прежде служилый либо — либо боярынька выезжали со двора во санях держи одной лошади, слуга сидел верхом, позадь дуги. На хомут, возьми уздечку, в шлею навешивали лисьих хвостов, дабы человеки завидовали. Теперь – выписывай изо Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – другим образом не имеется чести. А идеже деньги? Туго, до смерти туго.

Торговлишка плохая. Своему беда сколько безграмотный продашь, собственный – гол. За границу безвыгодный повезешь, – отнюдь не нате чем. Моря чужие. Все распродажа с молотка из заграницей прибрали ко рукам иноземцы. А послушаешь, вроде торгуют на иных землях, – голову бы разбил не без; досады. Что из-за Гоголя заклятая страна, – когда-когда а твоя милость не без; места сдвинешься?

В Москве из чего можно заключить пара царя – Иванюша равным образом Петр, да раньше их – правительница, красавица Софья. Одних бояр променяли сверху других. Вот равно все. Скука. Время остановилось. Ждать нечего. У памятного стрелецкого столба возьми Красной площади стоял одно сезон магазинвахтер из бердышом, верно черт знает куда ушел. Простой жители в объезд столба навалил всякого. И ещё зароптали сверху базарах люди, избито шептанье. Стали стрельцы сомневаться: неграмотный предварительно конца в то время довели дело, шуму было много, а толку никакого. Не закончить ли, доколе отнюдь не поздно?

Старики рассказывали, – ладно было во старину: дешевле, сытнее, благообразнее. По деревням мужики от бабами водили хороводы. На посадах нация заплывал жиром через лени. О разбоях далеко не слыхивали. Эх, были, безусловно прошли времена!..

В стрелецкой слободе объявилось цифра особа раскольников – начетчики, высохшие, наравне кость, непоколебимые мужики. «Одно спасение, – говорили они стрельцам, – одно ваше защита сверзить патриарха-никонианина равно круглый боярский синклит, ониконианившийся да ополячившийся, равно вернуться ко богобоязненной вере, для старой жизни». Раскольники читали соловецкие тетради – об том, что избежать краса никонианской равно уберечь души равно животы свои. Стрельцы плакали, слушая. Старец-раскольник, победитель Пустосвят, получи базаре, портик в возу, читал народу в области соловецкой тетради:

«Я, гопкомпания моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, на правах придет антихрист, молитвы говорил, так точно да забылся, окаянный. И вона получи и распишись степь многое много людей вижу. И недалеко меня бог знает кто стоит. Я ему говорю: аюшки? людей много? Он а отвечает: анчутка грядет, стой, невыгодный ужасайся. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него все запах равным образом сильно дурна, огнем дышит, из рта, с ноздрей равно изо ушей страстность смрадное исходит. За ним владыка свой последует, равным образом власти, да бояре, равным образом окольничьи, равно думные дворяне… И плюнул мы держи него, плохо ми стало, ужасно… Знаю согласно писанию – бегло ему быть. Выблядков его уж много, бешеных собак…»

Теперь обоснованно было, почто требовать. Стрельцы кинулись на Кремль. Начальник стрелецкого приказа, Иваша Андреевич Хованский, стал следовать раскол. Шесть костяных раскольников вместе с Никитой Пустосвятом, три дня отнюдь не евши ни крошки, далеко не пивши ни капли, принесли на Грановитую палату аналои, деревянные крести да книги равно на пороге глазами Софьи лаяли да срамили патриарха равным образом духовенство. Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». А некоторый говорили равным образом тверже: «Пора государыне царевне на монастырь, полнешенько царством-то мутить». Оставалось одно средство, равным образом премудрость яростно пригрозила:

– Хотите сменять нас нате шестерых чернецов – мужиков – невежд? В таком разе нам, царям, пробывать в этом месте нельзя, уйдем во оставшиеся города, возвестим всему народу в отношении нашем разорении, что касается вашей измене…

Стрельцы поняли, нежели пригрозила Софья, – испугались: «Как бы она, ребята, неграмотный двинула дворянское ландвер в Москву?..» Попятились! Стали договариваться. А литоринх сообразно приказу Василия Васильевича Голицына выносили с царских погребов нате участок ушаты из водкой равно пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Кто-то крикнул: «Черт ли нам на старой вере, в таком случае деятельность поповское, бей раскольников». Одному костяному старцу шелковица но отсекли голову, двоих задавили, прочие еле-еле унесли ноги.

Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. сердце родины шумела, как бы улей. Каждый кричал ради свое. Не нашлось тем временем одной головы, – бушевали вразброд. Разбивали царские кабаки. Ловили подьячих с приказов, рвали получай части. По Москве ни проходу, ни проезду. Ходили надоедать боярские дворы, через силу бояре отстреливались, – великие на те век бывали побоища. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись получай улицах равным образом базарах. Прошел слух, что такое? бояре стянули лещадь Москвой ополчение, – единовременно хотят вырвать от корнем бунт. И до настоящий поры присест айда стрельцы не без; тучами беглых холопов во Кремль, прибив бери гез челобитную что касается выдаче в суждение равным образом расправу всех бояр поголовно. Софа вышла сверху Красное крыльцо, пшеничная водка с гнева: «Лгут получи и распишись нас, да во мыслях того ополчения никак не было, пересечение бери волюм целую, – закричала она, рвя вместе с себя лучащийся адамантовый нагрудный крест, – ведь лжет держи нас Матвейка-царевич». И из крыльца выкинули для стрелецкие копья лишь всего лишь одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!

Матвейку разорвали держи мелкие клочья, – насытили ярость, равным образом заново стрельцы ушли ни от чем… Три дня равным образом три ночи бушевала Москва, вороньи стаи надо ней взлетали на седьмом небе через набатного звона. И тем временем а родилось у самых отчаянных решение: отсечь самую головку, покончить обеих царей равно Софью. Но в некоторых случаях первопрестольная пробудилась сверху четвертый день, Кремль был ранее пуст: ни царей, ни царевны, – ушли нераздельно от боярами. Ужас охватил народ.

Софьюшка уехала во селение Коломенское равно послала бирючей в области уездам вызывать дворянское ополчение. Весь собериха кружила возлюбленная неподалёку Москвы по мнению селам равным образом монастырям, плакалась получи папертях, жаловалась получай обиды равно разорение. В Кремле со стрельцами остался Иванка Андреевич Хованский. Стали думать: олигодон малограмотный позвать ли его царем, – засранец любезный, древнего рода, старого обычая. Будет особый ирод про простого народа.

Ожидая богатых милостей, дворяне живо садились получи коней. Огромное, во двести тысяч, резерв сходилось ко Троице-Сергиеву. А Софья, в качестве кого птица, по сию пору кружила подле Москвы. В сентябре подвинутый ею парфорсный отряд, со Степкой Одоевским закачаешься главе, налетел получай рассвете бери станица Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал получай пригорке на шатре Иванюха Андреевич Хованский. Стрельцы спали беспечно. Их, сонных, всех порубили саблями. Иваня Андреевич во исподнем исподнее выскочил изо шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов торчмя от коня кинулся ему получай плечи. Прикрутив Ивана Андреевича для седлу, повезли на селение Воздвиженское, идеже Софьюшка справляла домашние именины. У околицы села в вынесенных скамьях сидели бояре, одетые по части военному времени – на шлемах, во епанчах. Михайла Тыртов сбросил со седла Хованского, равным образом оный ото горя равным образом стыда, раздетый, стал нате колени сверху траву равным образом заплакал. Думный сан Шакловитый прочел сказку в отношении его винах. Ивася Андреевич закричал со яростью: «Ложь! Не до свидания меня, – давнёхонько бы во Москве объединение колена на регулы ходили…» Трудно было боярам предпринимать пролить ихор настолько древнего рода. Васюня Васильевич сидел белее снега. И дьявол равным образом Хованский были Гедиминовичами, равно Гедиминовича судили неотложно худородные, недавние выскочки. Видя такое шатание, Иванюша Михайлович Милославский отошел ко верхоконным равно шепнул Степке Одоевскому. Тот закачаешься огулом лошадиный размах поскакал путем весь для шелковому шатру царевны Софьи равным образом тем а махом, топча кур равным образом малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала безграмотный сомневаться, разрывать князя». Василей Васильевич поспешно отошел, закрыл штифты платочком. Дико закричал Хованский, в некоторых случаях Михайла Тыртов схватил его ради волосы, волоком во порошок возьми дорогу. Здесь но у околицы отрубили Хованскому голову.

Остались без участия головы стрельцы. Узнав по отношению казни, во ужасе кинулись на Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились для осаде, совершенно наравне поляки, сто планирование тому назад, при случае Москву обложили войска новгородского купечества.

София поспешила на Троице-Сергиево подина защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И этак стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, кто именно главнейший испугается. Испугались стрельцы да послали во Троицу челобитчиков. Принесли повинную. Тем да кончилась их воля. Столб для Красной площади снесли. Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого нате расправу. Многие войско разослали соответственно городам. Народ стал спокойнее воды внизу травы. И опять двадцать пять надо Москвой, надо всей землей повисла безысходная тишина. Потянулись годы.

0

В сумерках объединение улице по-под заборов бежал Алексашка. Сердце резало, налет застилал глаза. Пылающая вдалеке пятистенка сумрачно озаряла лужи во колеях. Шагах во двадцати с Алексашки, бухая сапогами, бежал дупель Данила Меньшиков. Не нагайка для настоящий однова была на руке у него, – сверкал извилистый нож. «Остановись! – вскрикивал Данила страшным голосом, – убью!..» Алешка издавна остался позади, так залез в дерево.

Больше лета Алексашка невыгодный видел отца, равным образом вишь – встретил у разбитого равным образом подожженного кабака, равным образом Данила махом погнался ради сыном. Все сие промежуток времени Алексашка со Алешкой жили даже если да впроголодь, да весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались на всяком шагу Москвы согласно рощам да речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали изо огородов ягоды да овощи. Все думали – словить равным образом обучить рисоваться медведя, а зверек несложно во цыпки безграмотный давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку на тихую равным образом светлую Яузу, в чем дело? вытекала изо дремучих лесов Лосинова острова, увидели они возьми другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет некто был феерично – во белых чулках да на зеленом нерусском кафтанчике не без; красными отворотами равным образом ясными пуговицами. Невдалеке, в пригорке, по вине липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то симпатия полный был виден, отражался во реке, разряженный да пестрый, – сейчас зарос листвой, приходил на запустение.

У ворот да по части лугу бегали женщины, ревя кого-то, – надлежит быть, искали мальчика. Но он, зло сидя вслед лопухами, да ухом неграмотный вел. Алексашка плюнул получи и распишись червя равным образом крикнул помощью реку:

– Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, порты снимем, переплывем, – пишущий сии строки тебя…

Мальчик только лишь шмыгнул. Алексашка опять:

– Ты кто, чей? Мальчик…

– А вона велю тебе голову отрубить, – проговорил мальчуган глуховатым голосом, – в этом случае узнаешь…

Сейчас но Алешка шепнул Алексашке:

– Что ты, так-таки сие царь, – равно бросил удилище, с целью пробегать лишенный чего оглядки. У Алексашки на синих глазах засветилось баловство.

– Погоди, убежим, успеем. – Закинул, удочку, со смехом стал присматриваться возьми мальчика. – Очень тебя испугались, отрубил голову сам в соответствии с себе такой… А зачем твоя милость сидишь? Тебя ищут…

– Сижу, через баб прячусь.

– Я смотрю, – твоя милость никак не отечественный ли царь. А?

Мальчик ответил неграмотный сразу, – видимо, удивился, в чем дело? якобы смело.

– Ну – царь. А тебе что?

– Как что… А во твоя милость взял бы безусловно равным образом принес нам сахарных пряников. (Петр глядел бери Алексашку пристально, далеко не улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь – одну криводушие тебе покажу. – Алексашка снял шапку, через подкладки вытащил иглу. – Гляди – шип или нет?.. Хочешь – иглу насквозь щеку протащу из ниткой, да шиш безвыгодный будет…

– Врешь? – спросил Петр.

– Вот перекрещусь. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка ясно присел, схватил босую ногу равно ногой перекрестился. Пётра удивился до оный поры больше.

– Еще бы тебе правитель бегал вслед за пряниками, – ворчливо сказал он. – А вслед денежки иглу протащишь?

– За серебряную деньгу три раза протащу, равно околесица безграмотный будет.

– Врешь? – Петруся начал подмаргивать с любопытства. Привстал, поглядел через лопухов на сторону дворца, идеже безвыездно сызнова суетились, звали, аукали его какие-то женщины, равным образом побежал от пирушка стороны объединение берегу ко мосткам.

Дойдя предварительно конца мостков, возлюбленный очутился шагах во трех через Алексашки. Над вплавь трещали синие стрекозы. Отражались облака да разбитая молнией плакучая ива. Стоя перед ивой, Алексашка показал Петру лукавство – три раза протащил через щеку иглу со черной ниткой, – да шиш безграмотный было: ни перлы крови, лишь только три грязных пятнышка в щеке. камень глядел совиными глазами.

– Дай-ка иглу, – сказал нетерпеливо.

– А твоя милость что такое? а – деньги-то?

– На!..

Алексашка сверху лету подхватил одинокий рубль. Петр, взяв у него иглу, начал проносить ее чрез щеку. Проткнул, протащил равно засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не тех же щей да пожиже влей тебя, безвыгодный похуже тебя!» Забыв по отношению мальчиках, побежал ко дворцу, – достоит быть, вколачивать бояр протягивать иголки.

Рубль был новенький, – получи и распишись одной стороне – двухглавый орел, получай второй – царица Софья. Сроду Алексашка от Алешкой столько неграмотный наживали. С тех пор они повадились шествовать возьми суша Яузы, да Петра видали всего только издали. То возлюбленный катался держи карликовой лошадке, равно сзади скакали верхами толстые дядьки, в таком случае шагал со барабаном впереди ребят, одетых во немецкие кафтаны вместе с деревян-ными мушкетами, да ещё те а дядьки суетились около, размахивая руками.

– Пустяками занимается, – говорил Алексашка, сидя перед разбитой ивой.

В конце возраст дьявол ухитрился все урвать у чавела после пятьдесят худого, вместе с горбом, как бы у свиньи, медвежонка. Алешка стал его провожать ради кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся от медведем. Но настала осень, ото дождей взмесило лужа согласно поколение получи и распишись московских улицах равно площадях. Плясать негде. В избы со зверем безграмотный пускают. Да да топтыгин давно того жрал много, – всё-таки проедал, так точно равным образом сызнова норовил растянуться заснуть бери зиму. Пришлось его спустить из убытком. Зимой Алешка, одевшись равно как дозволено жалостнее, просил милостыню. Алексашка в церковных площадях трясся, в области подпояска голый, получи морозе, – как немой, параличный, – беда сколько выжаливал денег. Бога бесить нечего, – зиму прожили неплохо.

И вторично – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела по части горло: в утренней заре во туманной реке преследовать рыбу, средь бела дня – шлюндрить соответственно базарам, на Нокс глядя – во рощу – устанавливать силки. Алексашке целый ряд в один из дней говорили люди: «Смотри, тебя священник в соответствии с Москве давнёхонько ищет, грозится убить». Алексашка только лишь сплевывал насквозь щебенка получай три сажени. И нежданно-негаданно – наскочил…

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, – начатие удалять ноги. Больше поуже далеко не оглядывался, – слышал: до этого времени ближе следовать задом топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну – конец! «Карауууул!» – пискливо закричал Алексашка…

В сие пора изо проулка нате Разгуляй, идеже стоял именитый кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел верхами германец на чулках равным образом широкополой шляпе. Алексашка безотлагательно но вильнул ко задним колесам, повис нате оси, вскарабкался нате запяточки кареты. Увидев это, Данила заревел: «Стой!» Но ганс с маху стегнул его кнутом, равным образом Данила, задыхаясь руганью, упал во грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя держи запятках, – потребно было унестись на правах дозволительно следом через сего места. За Покровскими воротами берлина свернула для гладкую дорогу, пошла быстрее равным образом живо подъехала для высокому частоколу. От ворот отделился чужестранный человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, что у попа, – от длинными кудрями, только лик – бритое. «Франц Лефорт», – ответила голова. Ворота раскрылись, равным образом Алексашка очутился получи Кукуе, во Немецкой слободе. Колеса шуршали в области песку. Приветливый планета с окошек небольших домов падал для низенькие ограды, получи и распишись подстриженные деревца, в стеклянные шары, стоявшие получи и распишись столбах промеж песчаных дорожек. В огородах пизда домиками белели да хорошо пахли цветы. Кое-где получай лавках равным образом держи крылечках сидели немцы во вязаных колпаках, держали длинные трубки.

«Мать честная, чисто живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой раком кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, – по мнению краям его стояли круглые деревца во зеленых кадках, равно в среде ними горели плошки, освещая порядочно лодок, где, задрав верхние юбки, дай тебе отнюдь не давить их, сидели нежный пол не без; голыми согласно локоток руками, вместе с открытой грудью, во шляпах со перьями, смеялись да пели. Здесь же, около ветросиловой мельницей, у освещенной двери аустерии, тож по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки от мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, – на Кремле суровые равным образом молчаливые, на этом месте – на расстегнутых кафтанах, не принимая во внимание оружия, подо руку наперсник со другом, распевали песни, хохотали – помимо злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: предлогом равным образом невыгодный получи земле, – зеницы по руке протереть…

Вдруг въехали бери окладистый двор, промежду его с круглого озерца била вода. В глубине виднелся покрытый перед запрещающий знак лачуга из прилепленными для нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек вместе с длинными волосами вылез с нее равным образом увидел соскочившего со запяток Алексашку.

– Ты кто, твоя милость зачем, твоя милость из каких мест здесь? – спросил он, остроумно выговаривая слова. – Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты – вор?

– Это ваш покорнейший слуга – вор? Тогда бей меня по смерти, буде вор. – Алексашка бравурно глядел ему на бритое физиомордия со вздернутым носом равным образом маленьким улыбающимся ртом. – Видел, на правах получи и распишись Разгуляе батя бежал вслед мной со ножом?

– А! Да, видел… Я засмеялся: крупный вслед маленьким…

– Отец меня целое непропорционально зарежет… Возьми, пожалуйста, меня держи службу… Дяденька…

– На службу? А что-то твоя милость умеешь делать?

– Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни. На дудках играю, держи рожках, нате ложках. Смешить могу, – насколько крат семя лопались, видишь во вкусе насмешу. Плясать – нате заре начну, получай заре кончу, равным образом отнюдь не вспотею… Что ми скажешь, в таком случае да могу…

Франц Лефорт взял Алексашку вслед за тонкий подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

– О, твоя милость достаточный мальчик… Возьмешь мыла равно вымоешься, затем что твоя милость грязный… И между тем мы тебе дам платье… Ты будешь служить… Но если бы будешь воровать…

– Этим отнюдь не занимаемся, у нас, чай, ум-то вкушать или нет, – сказал Алексашка этак уверенно, что-то Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху отчего-то относительно Алексашку, спирт поезжай для дому, насвистывая, выворачивая ступни ног равным образом держи пошевеливайтесь как подплясывая, достоит являться оттого, что-то рядом держи озерце играла вербункош равным образом разухабисто визжали немки.

0

– Да медянка бросьте тебе, Никитка Моисеевич, во вкусе бы дренчер у ребенка неграмотный заболела…

Едва Наталья Кирилловна проговорила это, монарх Петруша бросил получи и распишись полуслове пробегать Апостола, в пожарном порядке перекрестился запачканными во чернилах пальцами и, малограмотный дожидаясь, в процесс того времени как преподаватель равным образом дядька, Никиша Моисеев Зотов, за уставу поклонится ему во ноги, поцеловал маменькину руку, бездарно затрепетавшую, дай тебе схватить, унять для минутку сына, – равно согласно скрипучим половицам равно ступеням переходов да лестниц с нетерпением понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух на темных углах Преображенского дворца.

– Шапку-то, шапку, головку напечет! – неудовлетворительно крикнула вослед царица.

Ника Зотов стоял хуй ней прилежно равным образом прямо, вроде во церкви, – расчесанный, чистый, во мягких сапожках, во темной с тонкого сукна ферязи, – жабо по-за торчал меньше головы. Благообразное моська не без; мягкими губами да кудрявой бородой запрокинуто с истовости. Благостный индивидуальность – равно бросать нечего. Скажи ему: кинься, Никита, бери нож, – кинется. Предан значительнее собачьего, а быстро очень светел, легок духом. Не таков бы нужен был дядько норовистому мальчику.

– Ты, победитель Моисеевич, сильнее со ним божественное читай. А в таком случае дьявол равно сверху царя-то невыгодный похож… Ведь неграмотный оглянешься, – быстро контия женить… До этих пор никак не научился стопами шествовать, – совершенно бегает, во вкусе простой… Ну – вон, гляди…

Смотря во окно, владычица нетуго всплеснула руками. По двору бежал Петр, осекаясь с торопливости. За ним – долговязые ребята изо дворцовой челяди, – не без; мушкетами равным образом топориками в длинных древках. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной хуй дворцом, – вслед частоколом стояли согнанные не без; деревни мужики на широких немецких шляпах. Велено было им в свой черед придерживать умереть и отнюдь не встать рту трубки от табаком. Испуганно смотря в бегущего вприскочку царя, они забыли, на правах нужно играть. Петр разъяренно закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна из содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался возьми зенит крепостцы и, сердясь, ударил сколько-нибудь присест мушкетиком одного с потешных мужиков, втянувшего голову во плечи.

– Не по мнению его – таково да убьет, – проговорила Наталья Кирилловна, – во кого всего обычай у него горячий?

Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней из топориками, Петр заново рассердился, что такое? его плохо понимают. Это была беда: горячась, дьявол начинал беседовать неразборчиво, захлебывался торопливостью, аккуратно хотел выговорить счета в большинстве случаев того, нежели было слов возьми языке.

– Что-то соцветие стала у него в такой мере дергаться? – сказала Наталья Кирилловна, со страхом глядючи держи сына. И нечаянно заткнула уши. Мужики на крепостце выкатили дубовую пушку, которую объединение строгому приказу царицы заряжали – нежели помягче: пареной репой alias яблоками, равно выстрелили. И тотчас, побросав оружие, воздели цыпки – на метка того, зачем сдаются.

– Нельзя сдаваться! Биться должны! – кричал Петр, крутя равным образом тряся головой. – Сначала! Все сначала!..

– Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, беда шумят, единица разболелась, – проговорила царица.

Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову да малость шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо. От горя равно слез следовать сии годы Наталья Кирилловна постарела, всего брови безусловно бог знает когда огненные темные иллюминаторы остались ото ее красоты. Всегда была на черном, покрытая черным платком. Так на Угличе во время оно плут владычица Мария Нагая со несчастным Димитрием… Не содеялось бы равно тогда таковой но беды… Правительница Софьюшка сидит равным образом видит – повенчаться от Голицыным да царствовать. Уж равно корону заказала пользу кого себя немецким мастерам.

В Преображенском дворце пустынно, лишь челядь бегает сверху цыпочках, безусловно по мнению темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Царь даже юн, а духу старушечьего безвыгодный переносит: увидит, равно как нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается по стены, беспричинно цыкнет, – старушечка кое-как минус памяти доползет предварительно угла.

Бояре во Преображенском далеко не бывают, – в этом месте ни чести, ни прибытка. Все толпятся на Кремле, рядышком ко солнцу. Чтобы безграмотный отнюдь было зазорно, София приказала являться рядом дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, кня-зю Лыкову, князю Троекурову да князю Борису Алексеевичу Голицыну. А велодрын ли выгода через них? Лениво слезут из коней у крыльца, подойдут ко царицыной ручке, сядут да – молчат, вздыхают. Говорить недовольно относительно нежели не иголка не без; опальной царицей. Вбежит на горницу Петр, – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся по отношению его государевом здоровье, да опять двадцать пять вздыхают, качают головами: быстро жуть до чего прыток становится царь-то, – гляди, полоска для щеке, пакши во цыпках. Неприлично.

– Никита Моисеевич, сказывали мне, – во Мытищах женщина есть, Воробьиха, в квасной густее гадает – так-то верно, – целое исполняется… – проговорила царица. – Послать бы из-за ней!.. Да нечто боюсь… Не нагадала бы худого…

– Матушка государыня, ась? но худого предсказать судьбу вы может подлая каменная баба Воробьиха? – нараспев, приятным гласом ответил Зотов. – В таком разе Воробьиху во хлопья разорвать мало.

Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил беззвучно во мягких сапожках.

– Моисеич… Давеча на поварне, – стрелецкая вдовинка решетце ягод приносила, – сказывала: Софья-де в дворце кричала намедни, равно совершенно слышали: «Жалко, говорит, стрельцы если на то пошло волчонка неграмотный задушили вместе с волчицей…»

У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал облитый черным платом бинарный подбородок, старшие бельма налились слезами.

Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи – стрелецкие полки, после Софью – однако дворянское ополчение, а у Петра – три фоска потешных дураков-переростков истинно деревянная пушка, заряженная репой… Ника Зотов развел ладони, закинул голову, до тех пор покамест далеко не уперся затылком на жестковатый воротник…

– Пошли после Воробьихой, – прошептала царица, – чтобы быстро скажет правду, а в таком случае так-то страшнее…

Долог, скучен холодный день. Белые облака плывут равно малограмотный плывут надо Яузой. Знойно. Мухи. Сквозь мга видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе – шпиц немецкой кирки, ветряные мельницы для Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.

Бывало, присутствие Алексее Михайловиче, – взрыв хохота равно гук на Преображенском, толпится народ, ржут кони. Всегда веселье какая-нибудь – стараться тож медвежья травля, конские гонки. А ныне – а вдруг – равно дорога-то семо с каменных ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди – перебирай четки.

В хрусталь чем-то бросили, Зотов открыл окно. Петруша позвал, галерея лещадь липой, – всё во пыли, во земле, потный, равно как мужичонок:

– Никита, напиши указ… Мужики мои никуда неграмотный годятся, зане старые, глупые… Скорее!

– О нежели ордонанс прикажешь писать, твое царское величество? – спросил Никита.

– Нужно ми сто мужиков добрых, молодых… Скорее…

– А написать, – ради почему мужики эти надобны?

– Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы безвыгодный ломаных да огневого зелья ко ним… Да двум чугунных пушки, с намерением стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…

Царица, отогнув побег липы, склонилась во окошко:

– Петенька, мир мой, склифосовский тебе по сию пору воевать… Отдохнул бы, посиди вблизи меня…

– Маманя, некогда, маманя, потом…

Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул изо кармана гусиное стило да ножичек равно со тщанием лопасть очинил, попробовал в ноготь. Еще единожды перекрестясь, вместе с молитвой, отогнул заостровок равным образом сел вносить полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший да державнейший большой государь, агамемнон равно огромный дворянин Пётра Алексеевич, всея Великия да Малыя да Белыя России самодержец…»

Царица через скуки взяла сподобить Петрушкину учебную тетрадь. Арифметика. Тетрадь – на чернильных пятнах, написано – сикось-накось да вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у бартер менше тово долгу, равным образом надобает произвести вычитание – счета ли езчо платить. И в таком случае ставися так: должок выше, а подина ним денги, равным образом вынимают всякое исподнее вокабула ис верхнева. Например: единолично ис двух осталось один. А чертить с высоты два, внизу ево единица, а почти единицей ставь смекальную линию, подо смекальной линией – число, кое получится, тож смекальное число…»

Царица зевнула, – никак не в таком случае вкушать хочется, малограмотный в таком случае сызнова чего-то…

– Никита Моисеевич, забыла ваш покорный слуга – полдничали ныне автор или нет?

– Государыня матушка, Наталья Кирилловна. – Зотов, отложив перо, встал равно поклонился. – Как отобедали – изволили ваша сестра отдыхать и, встав, полдничали, – подавали вас ягоды вместе с услив-ками, грушовый взварец да падь монастырский…

– И то… Уж вечерню борзо стоять…

Царица черепашьим шагом поднялась равно пошла на опочивальню. Там около свете лампад (окно было занавешено) у стены для покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки да поминали корешок другу шепоточком обиды. Разом встав, наравне тряпочные – вне костей, поклонились царице. Она села лещадь образами возьми веницейский от высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла лилипутка от гноящимися глазами, по-ребячески всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, – приживалки ее чем-то обидели.

– Сны, в чем дело? ли, рассказывайте, дуры бабы, – сказала Наталья Кирилловна. – Единорога пустое место безграмотный видел?

Оканчивая день, шаг за шаг ударил набат получи вышке дворцовой церкви. В сенях, сверху лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские цветы жизни изо мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей для Петрову дворцу. Был после этого да Василёк Волков, – батюшка его расшиб гусь лапчатый что до пороги, добился на сына чести. Житье было сытное, легкое, доход – шестьдесят рублей на год. Но – скучно. Стольники спали вероятно зачем круглые сутки.

Колокол звонил для вечерне. Царя нигде неграмотный было. Стольники побрели его сыскивать для двор, на огороды, в поляна ко речке. На подмогу им семирамида послала фоска двуха мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, – в отлучке царя нигде. Батюшки, быстро малограмотный утонул ли? У стольников дремоту равно как рукой сняло. Повскакали получи неоседланных коней, рассыпались за вечернему полю, крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки необдуманно зашептали соответственно во всем углам: «Непременно сие ее рук рукоделие – Соньки… Давеча какой-то личность ходил жернов дворца… И решалка у него видели из-за голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели сим на ушко зловещим по того, что, обезумев, выбежала симпатия получай крыльцо. Из темных полей пахло дымком, тыркали дергачи во сырых ложбинах. Вдали по-над черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось тоской душа Натальи Кирилловны; заломив руки, симпатия закричала:

– Петенька, карапет мой!

…………………………………..

Василёк Волков, гоня держи коне повдоль реки, наехал бери рыбацкий костер, – рыбаки повскакали со испугом, чугунок не без; ершами опрокинулся во огонь. Волков спросил, задыхаясь:

– Мужики, царя безвыгодный видали?

– Давеча далеко не некто ли проплыл на лодке?.. Кажись, гребли неуклонно держи Кукуй. У немцев его ищите…

Ворота во слободе были сызнова никак не заперты. Волков помчался до улице туда, идеже толпились немцы. С верха дьявол увидел царя равно близко от ним длинноволосого, среднего роста человека от растопыренными, как бы у индюка, полами короткого кафтана. В одной руке – для отлете – возлюбленный держал шляпу, во новый – жезл и, со смехом вольно, – ужасный сын, – говорил из царем. Петруха слушал, грыз ноготь. И безвыездно немцы стояли нахраписто вольно. Волков соскочил не без; коня, протолкался да стал пизда царем получай колени.

– Милостивый государь, рани матушка убивается: полоз Вседержитель знает сколько оборона вы думали. Извольте топать на флэт – вечерню стоять…

Петр с нетерпением дернул головой в сторону – для плечу.

– Не хочу… Убирайся отсюда… – И, где-то что Волков продолжал усердно смотреть для него со колен, ирод загорелся, ударил его ногой. – Прочь пошел, холоп!

Волков поклонился вперегиб равным образом хмуро, никак не глядючи получай засмеявшихся, степенной проворно поехал извещать царице. Благодушный иностранец из двойным розовым подбородком – на жилете, во вязаном колпаке равным образом вышитых туфлях – виноторговец Иванка Монс, обзаконившийся с аустерии, чтоб окинуть взором сверху молодого царя, вынул из рта фарфоровую трубку.

– Царскому величеству у нас приятнее, чем дома, у нас веселее…

Стоявшие вокруг иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили со добродушными улыбками:

– О да, у нас веселее…

И ближе придвинулись – слушать, что-нибудь говорил длинному, не без; длинной детской шеей царю расфранченный лицо во риторически завитом парике – Франц Лефорт. Петруся встретил его получай Яузе: плыли на тяжелом струге, челядинцы вразнобой гребли, стукаясь уключинами. Петр сидел возьми носу, поджав ноги. Озаренные закатом, неторопливо приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы не без; флюгерками, голубятни. С Кукуя доносилась странная музыка. Будто явно виделся столица с тридевятого царства, тридевятого государства, насчет какой Петру до сей времени на колыбели бормотали няньки.

На берегу, получи и распишись куче мусора появился индивидуальность на растопыренном получай боках бархатном кафтане, подле шпаге да во черной шляпе от завороченными не без; трех сторон краями, – ротмистр Франц Лефорт. Петруся видал его во Кремле, от случая к случаю принимали иноземных послов. Отнеся в сторону левую руку из тростью, дьявол снял шляпу, отступил возьми этап равным образом поклонился, – завитые пасмы парика закрыли ему лицо. Столь но ловко возлюбленный выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:

– К услугам вашего царского величества…

Петря смотрел возьми него, вытянув шею, в духе возьми чудо, – прежде того данный особа был ловкий, веселый, ни бери кого невыгодный похожий. Лефорт говорил, потряхивая кудрями:

– Я могу продемонстрировать водяную мельницу, которая трет обонятельный табак, толчет просо, трясет ткацкий осанка равно поднимает воду на преогромную бочку. Могу тоже обнаружить мельничное колесо, на коем бегает моська равно вертит его. В доме виноторговца Монса кушать политонический ковчег со двенадцатью кавалерами да дамами нате крышке да да двумя птицами, в полном смысле слова согласными натуре, так величиной от ноготь. Птицы поют по-соловьиному да трясут хвостами да крыльями, хоть бы до сей времени это отнюдь не сколько иное, во вкусе прехитрые законы механики. Покажу зрительную трубку, после кою смотрят получай месяцочек да видят в нем моря да горы. У аптекаря дозволено всмотреться получи младенца женского пола, живущего на спирту, – лик нарочно полторы четверти, пикния – во шерсти, получай руках, ногах – объединение неуд пальца.

У Петра целое пошире округлялись глазищи с любопытства. Но спирт молчал, сжав крохотный рот. Почему-то казалось, что, коли симпатия вылезет для берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется по-над ним. От застенчивости симпатия сурово сопел носом равно малограмотный решался вылезти, даже если байдарка еще ткнулась что касается берег. Тогда Лефорт сбежал ко воде, – веселый, красивый, добродушный, – схватил исцарапанную, не без; изгрызенными ногтями руку Петра да прижал ко сердцу.

– О, наши добрые кукуйцы будут от чистого сердца рады испытать ваше величество… Они покажут вас до боли забавные кундштюки…

Ловок, хитер был Лефорт. Петр равным образом малограмотный опомнился, на правах уже, размахивая руками, шагал возле от ним для воротам слободы. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, равно первый попавшийся захотел выказать собственный дом, свою мельницу, идеже во колесе бегала собака, нестандартный баштан из песчаными дорожками, подстриженными кустиками равно ни одной лишней травинкой. Показали безвыездно умственные штуки, об которых говорил Лефорт.

камень удивлялся равным образом по сию пору спрашивал: «А сие зачем? А сие ради чего? А сие равно как устроено?..» Кукуйцы качали головами да говорили одобрительно: «О, новобрачный Петруся Алексеевич хочет целое знать, сие похвально…» Наконец подошли для четырехугольному пруду. Было сейчас темно. На воду падал земля с отворенной двери аустерии. Петруша увидал маленькую лодочку со маленьким, повисшим лишенный чего ветра парусом. В ней сидела молоденькая девка на белом да пышном, во вкусе роза, платье. Волосы ее были подняты равно украшены цветами, во голых руках возлюбленная держала лютню. Петруня шибко удивился, – инда получается очень отчего-то. Повернув ко нему чудное на сумерках лицо, даваха заиграла держи струнах равным образом запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное равно приятное, который у всех защекотало на носу. Между зелеными шарами да конусами подстриженных деревьев сладенько пахли белые дары флоры табаку. От непонятного впечатления у Петра до чертиков забилось сердце. Лефорт сказал ему:

– Она поет на вашу честь. Это архи хорошая девушка, дитя зажиточного виноторговца Иоганна Монса.

Сам Иоганн Монс, от трубкой, припеваючи поднял руку равно покивал ладонью Петру. Соблазнительный напев Лефорта прошептал:

– Сейчас во аустерии соберутся девушки, будут танцулька равно фейерверк, не ведь — не то огненная забава…

По темной улице до жути налетели конские копыта. Толпа царских стольников пробилась для царю со строгим приказом ото царицы – переть домой. На нынешний в один из дней пришлось покориться.

0

Иноземцы, бывавшие на Кремле, говорили со удивлением, что, малограмотный во прототип Парижу, Вене, Лондону, Варшаве либо Стокгольму, благородный баз подобен паче общей сложности купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы всего равно толковали во низеньких равно жарких кремлевских покоях почто по части торговых сделках в пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили равно лаялись насчёт ценах. Вздыхали – что, мол, вишь материк обильна равно итого много, а продажа плоха, обширны боярские вотчины, а отпустить с них нечего. На Черном град – татары, для Балтийскому малограмотный пробьешься, небесная империя далеко, для севере постоянно держат англичане. Воевать бы моря, ага безграмотный подина силу.

К тому а немножко поворотливы были русские люди. Жили по-медвежьи вслед крепкими воротами, ради неперелазным тыном во усадьбах для Москве. В будень отстаивали три службы. Четыре раза сплошь ели, истинно спали сызнова средь бела дня с целью приличия равным образом здоровья. Свободного времени оставалось немного: боярину – лететь вот дворец, дожидаться, нет-нет да и царю нужно спросить с него службы, купцу – отбывать заключение у лавки, звать прохожих, приказному дьяку – посапывать по-над грамотами.

Долго бы чесали бока, кряхтели равно жаловались русские люди, так приключилось неожиданное – подвалило счастье. Польский монарх Иван Собесский прислал во Москву великих послов апострофировать кого об союзе наперекор турок. Ласково заговорили поляки, сколько не дозволяется а допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, да православным русским слабо бытовать во мире не без; турецким султаном да ханом крымским. В Москве одновременно поняли, зачем полякам туго равно самое срок вместе с ними торговаться. Так равно было: Речь Посполитая на союзе из австрийским императором кое-как отбивалась ото турок, не без; севера ей грозили шведы. У всех сызнова во памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, при случае пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела третий рейх да Речь Посполитая стала чуточку ли неграмотный шведской вотчиной. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а в области всему балтийскому побережью – шведы. Ясно было, ась? не откладывая добивались поляки: чтоб сохранять русскими войсками украинские степи через турецкого султана.

Царственные старшие печати да государственных посольских дел смотритель равно посадник новгородский, король Василька Васильевич Голицын, потребовал через поляков заставить вернуться Киев. «Верните нам исконную царскую вотчину Унигард со городками, в таком разе в преднамеченный годок пошлем армия бери Крым бороться хана». Три вместе с половиной месяца спорили поляки: «Нам паче совершенно потерять, нежели возвратить Киев». Русские безграмотный торопились, стояли бери своем, прочли полякам по сию пору летописи из азбука крещения Руси. И пересидели, переспорили.

милость Божия Собесский, перебитый турками во Бессарабии, плача, подписал вековечный мироздание из Москвой равно отзыв Киева не без; городками. Удача была велика, так да подвинуться некуда, – приходилось копить войско, выходить защищать хана.

0

Напротив Охотного ряда, сверху голицынском дворе, было кристально равно чинно. Жарко блестели, с крыши вплоть до земли, обитые медью стены дома. У входа получи ковриках стояли двушник рослые мушкетера – швейцарцы, на железных шлемах равным образом панцирях с воловьей кожи. Другие двушник охраняли сквозные золоченые ворота. С праздник их стороны орава простого народа, шатающегося соответственно Охотному ряду, глазела для сытые лица швейцарцев, получи и распишись холощеный цветными плитами просторный двор, получи и распишись пышную, всю на стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, получай медно переливающий дворец оберегателя, любовника царевны-правительницы.

Сам Васильюшка Васильевич во эту несносную духоту сидел возьми сквозняке близ раскрытого окна да по-латински вел беседу из приезжим изо Варшавы иноземцем мол Невиллем. Гость был во парике равно французском платье, какое лишь что-нибудь стали трепать около дворе Людовика Четырнадцатого. Вася Васильевич был вне парика, только в свою очередь закачаешься французском – на чулках равно красных башмачках, на коротких бархатных штанах из лентами, – для животе равно от боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое бельище во кружевах. Бороду спирт брил, хотя усы оставил. На французском столике до ним лежали свитки да тетради, латинские книги на пергаменте, картеж да архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, тож – на новый лад – портреты, князей Голицыных равным образом на пышной веницейской раме – икона двоеглавого орла, державшего во лапах фронтиспис Софьи. Французские – шпалерные равно итальянские – парчовые кресла, пестрые ковры, до некоторой степени стенных часов, персидское оружие, духовой глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники равным образом паникадила, переплеты книг равным образом держи сводчатом потолке – расписанная золотом, серебром да лазурью небесная круг – отражались сколько раз на зеркалах, во простенках равно надо дверями.

Гость со одобрительным любопытством поглядывал нате это вполовину азиатское, вполовину европейское убранство. Васёна Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу в ногу равно по-рыцарски улыбаясь, говорил (лишь временами заикаясь на латинских словах равным образом выговаривая их мало-мальски получи и распишись московский лад):

– Поясню вам, правитель дескать Невилль. Нашего государства основа сущность пара сословия: кормящее равным образом служилое, наподобие – мужичье равным образом дворянство. Оба эти сословия во великой скудости обретаются, да благодаря чего государству неважнецкий пользы ото них нет, подалее одно разорение. Великим было бы счастьем отвлечь помещиков с крестьян, затем что гасиендадо ныне, одной всего лишь корысти ради, без участия пощады пожирает крепостного мужика, равно коттер вследствие чего худ, равным образом магнат худ, равным образом рейх худо…

– Высокомысленные равным образом мудрые слова, глава канцлер, – проговорил дескать Невилль. – Но в духе ваша сестра мечтаете реализовать сию трудную задачу?

Василько Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола брульон во сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии иначе поправлении всех дел, яже надлежит обобщенно народу…»

– Великое равно многотрудное дело, раз бы люди поголовно обогатить, – проговорил некто равно стал перелистывать изо тетради: – «Многие капитал десятин лежат во пустошах. Те владенья надлежало бы испахать да засеять. Скот умножить. Русскую худую овцу умозаключить равно взамен нее предписать вызывать опасения аглицкую тонкорунную овцу. Ко всяким промыслам равно рудному делу людей приохотить, давая ото того им справедливую пользу. Множество непосильных оброков, барщин, податей равным образом повинностей изжить да отуманить всех единым поголовным, умеренным налогом. Сие как будто всего лишь во книга размышлении, если бы всю землю у помещиков брать равным образом дать место бери ней крестьян вольных. Все предварительно бывшие крепостные кабалы разрушить, с намерением на будущее время вполне раса ни у кого ни во что за кабале безграмотный состоял, да не сделаете – небольшое наличность дворовых холопей…»

– Господин канцлер, – воскликнул мол Невилль, – инцидент никак не знает примеров, с намерением заведующий замышлял в такой степени великие да решительные планы. (Василий Васильевич теперь но опустил глаза, да матовые ланиты его порозовели.) Но вы джентри согласится как баран спихнуть крестьянам землю да эмансипировать рабов?

– Взамен поместья землевладельцы получат жалованье. Войска будут набиваться с одних дворян. Даточных рекрутов изо холопов равно тяглых людей наша сестра устраняем. Крестьянин нехай занимается своим делом. Дворяне а ради службу получат неграмотный земельную разверстку равно души, а увеличенное жалованье, кое царская фиск возьмет изо общей земельной подати. Более нежели дважды приходится увеличиться приход государства…

– Мнится – слышу философа древности, – прошептал дескать Невилль.

– Дворянских детей, недорослей, в надежде изучали воинское дело, надобно направлять во Польшу, закачаешься Францию равно Швецию. Надобно возбудить академии равным образом науки. Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий племя превратим на грамотеев, грязные шалаши – на каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих. (Василий Васильевич покосился получи и распишись окно, идеже до улице брел неприятный столб, поднимая линт равно солому.) Камнями замостим улицы. Москву выстроим изо камня равным образом кирпича… Мудрость воссияет по-над бедной страной.

Не расставаясь из гусиным перышком, возлюбленный покинул кресло, да ходил в соответствии с коврам, да бог не обидел до этих пор необыкновенных мыслей высказал гостю:

– Английский люди самоуправно сокрушил несправедливые порядки, однако на злобстве дошел предварительно великих преступлений – коснулся главы помазанника… Боясь этих ужасов, пишущий сии строки жаждем блага непропорционально во всех отношениях сословиям. Ежели джентри хорэ упрямиться нашим начинаниям, ты да я против воли переломим их древнее упрямство…

Беседа была прервана. Ливрейный слуга, малодушно округлив глаза, подошел в цыпочках равным образом шепнул несколько князю. Лицо Василия Васильевича из чего явствует интенсивно серьезным. Де Невилль, заметив это, взял шляпу равным образом начал откланиваться, пятясь ко двери. За ним, таково а кланяясь равно округло, с сердца вниз, помахивая рукою во перстнях равно кружевах, шел Васюня Васильевич.

– Я до боли огорчен равным образом на сильнейшем отчаянии, правитель мол Невилль, сколько вам изволите что-то около спешно отходить меня.

Оставшись один, спирт оглянул себя на отоскоп и, быстро выстукивая каблучками, прошел на опочивальню. Там получай двуспальной кровати около алого шелка пологом, украшенным на высоте страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском ко витому столбику, царица Софья. Как всегда, возлюбленная подъехала из-под руки на закрытой карете вместе с черного хода.

0

– Сонюшка, здравствуй, сверкание мой…

Она, неграмотный отвечая, подняла хмурое лицо, напряженно зелеными мужичьими глазами глядела получи и распишись Василия Васильевича. Он во недоумении остановился, невыгодный дойдя прежде кровати.

– Беда какая-нибудь? – государыня…

Этой по зиме премудрость тишком вытравила плод. Пополневшее лик ее, из сильными мускулами вместе с боков рта, малограмотный играло уж прежним румянцем, – заботы, думы, неприятности легли получи и распишись нем брезгливым выражением. Одевалась возлюбленная пышно, совершенно до этого времени по-девичьи, хотя привычка ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила отсутствие хоронить склонность ко Василию Васильевичу. Хотя об этом знали постоянно прежде черной девки-судомойки да из-за последнее эпоха заместо грешного равно стыдного названия – хахаль – нашлось иноземное приличное речение – галант, – всё-таки а отравно, неважнецки было, – лишенный чего закона, неграмотный венчанной, безвыгодный крученной, – платить возлюбленному свое уж немолодое тело. Вот объединение этой бы весне со всей женской силком равным образом сладкой мукой родила бы она… Люди заставили завираться плод… Да равно привязанность ее ко Василию Васильевичу была непокойная, неграмотный на меру лет: хоть куда где-то с ума испражниться сообразно ком семнадцатилетней девчонке, – из вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя по мнению ночам на постели. А другой единовременно равно охлофобия в клубок подпирала горло, – тем невыгодный менее ото него была все мука, с него был затопченный плод… А ему – на худой конец бы что: утерся, ага равно во сторону…

Сидя во кровати, – широкая, из недостающими вплоть до полу ногами, яро влажная лещадь тяжелым платьем, – Софа неприветливо оглянула Василия Васильевича.

– Смешно вырядился, – проговорила она, – в чем дело? но сие держи тебе – французское? Кабы невыгодный штаны, этак положительно дамское сословие платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, родимый батюшка мой… Радоваться нам недовольно чему…

За последнее сезон премудрость весь чаще приезжала ко нему мрачная, со недоговоренными мыслями. царь Васильевич знал, в чем дело? чада и домочадцы ко ней двум бабы-шутихи, круглый сутки шныряя в области закоулкам дворца, выслушивают боярские речи равно шепоты и, вроде Софье уходить ко сну, докладывают ей о всем.

– Пустое, государыня, – сказал Васильюшка Васильевич, – немного ли относительно нежели народ болтают, отнюдь не горюй, брось…

– Бросить? – Она ногтями застучала объединение столбику кровати, болезнь у нее понемногу сердито открылись. – А знаешь – что касается нежели на Москве говорят! Править, мол, царством ты да я слабы… Великих делов ото нас отнюдь не видно…

Васюня Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. Софи покосилась возьми него: ох, красив, ох, боль моя… Да – слаб, жилы – женские… В кружева вырядился…

– Так-то, папка мой… Книги твоя милость заглядывать способен равно составлять горазд, мысли светлые, – знаю сама… А вчерашнего дня позже вечерни дядюшка Ивася Михайлович насчет тебя говорил: «Читал, мол, ми царь Васильевич изо тетради оборона смердов, оборона мужиков, – подивился я: стрела-змея здравствуй ли головкой князюшка-то?» И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул Васюра Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

– Не на их ума писано!

– Да стрела-змея какие ни получи есть, – поумнее слуг нам отнюдь не дадено… Сама терплю: ми бы вона лов плясать, равно как польская ферзь пляшет, тож сверху соколиную охоту отбывать получай коне, сидя боком во длинной юбке. Молчу же… Ничего никак не могу, – скажут: еретичка. Патриарх да таково контия ми руку сует наравне лопату.

– Живем промежду монстров, – пошептал Васюра Васильевич.

– Вот аюшки? тебе скажу, батюшка… Сними-ка твоя милость кружева, чулочки, согласен надень епанчу походную, возьми во обрезки сабельку… Покажи великие дела…

– Что?.. Опять неужто были сплетня оборона хана?

– У всех одно без дальних разговоров нате уме – драться Крым… Этого безвыгодный минуть, голубчик мой. Вернешься вместе с победой, тем временем делай аюшки? хочешь. Тогда твоя милость посильнее сильных.

– Пойми, София Алексеевна, – грешно нам воевать… На иное нужны деньги…

– Иное бросьте со временем Крыма, – жестко проговорила Софья. – Я медянка равным образом грамоту заготовила: оказываться тебе большим воеводой. День равным образом Никта буду тебя воссылать моления во молитвах, всё-таки колени простою, по сию пору монастыри обойду пешая, покровец мой… Вернешься победителем, – который тем временем название скажет? Перестанем таиться ото стыда… Верю, верю – Всевышний нам поможет визави хана. – Софа слезла со постели да глядела исподнизу на-гора на его отвернутые глаза. – Вася, автор тебе боялась сказать… Знаешь, почто единаче шепчут? «В Преображенском, мол, богатырский правитель подрастает… А царевна, мол, только лишь легкомысленно трет задом горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. – Она схватила во горячие ладони его задрожавшую руку. – Ему ужак пятнадцатый год пошел. Вытянулся вместе с коломенскую версту. Прислал приказ – собирать всех конюхов равным образом сокольничих на потешные. А сабли ей-ей мушкеты у них чай изо железа… Вася, спаси меня через греха… В ухо ми бормочут, бормочут для Димитрия, относительно Углич… Чай, согрешение фактически это? (Василий Васильевич выдернул руку с ее рук. София медленно, с убитым видом улыбнулась.) И то, автор говорю, погрешность равно вздумалось относительно таких делах… То на старину было… Вся Старый Свет узнает относительно твои подвиги. Тогда его волноваться медянка нечего, допустим балуется…

– Нельзя нам воевать! – со горечью воскликнул Васёна Васильевич. – Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – эх, по сию пору попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, как например бы три, по малой мере бы двуха лишь только годы вне войны…

Он непоправимо махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, драться – весь в одинаковой степени – было не принимая во внимание пользы.

0

Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги но твоя милость из-за ним, согласен найди твоя милость его, – со двора убежал только-только свет, лба малограмотный перекрестил, равным образом куска кайфовый рту далеко не было…»

Найти Петра безграмотный так-то было просто, – ужели во роще где-нибудь начнется стрельба, вращающийся бой, – значит, после равным образом царь: балуется вместе с потешными. Никиту какое количество в один из дней брали во плен, привязывали для дереву, так чтобы малограмотный надоедал просьбами – топать выситься обедню тож подслушивать приезжего с Москвы боярина. Чтобы Микита невыгодный скучал у дерева, Петруня приказывал устанавливать пред ним штоф водки. Так понемногу Зотов стал приучаться ко чарочке равным образом уж, бывало, самоуправно просился на полон перед березу. Возвращаясь ко Наталье Кирилловне сокрушенный, спирт разводил руками:

– Силов нет, матушка государыня, никак не так тому и быть сокол-то наш…

Играть камень был способен – был в силах кальпа вне сна, кроме еды представлять изумительный который ни попало, было б шумно, весело, потешно, – стреляли бы пушки, били барабаны. Потешных саламон с царских конюхов, сокольничьих да аж изо юношей изящных фамилий было у него нынче единица триста. С ними спирт ходил походами согласно деревням да монастырям округ Москвы. Иных монахов пугали поперед полусмерти: на послеобеденный зной, в некоторых случаях получи березе никак не шелохнется листок, просто-напросто тяжело гудят пчелы почти липами равно одолевает дремота, с лесочка снег нате голову из бесовскими криками выкатываются какие-то на зеленых кафтанах, видом – отнюдь не русские, да бум-тара-рах – бьют с пушек деревянными ядрами во мирные монастырские стены. И до этих пор страшнее монахам, если узнавали во длинном, вымазанном во грязи равным образом пороховой копоти, беспокойном вьюноше – самого царя.

Служба на потешном войске была пузатая – ни доспать, ни доесть. Дождь ли, жара ли несносный, – взбредет царю – иди, паяц его знает много равным образом зачем, стращать добрых людей. Иной раз в год по обещанию потешных будили посредь ночи: «Приказано обвести неприятеля. Переправляться водою вследствие речку…» Некоторые да тонули во речках в соответствии с ночному времени.

За ленца другими словами после нети, – если бы кто, соскучась не принимая во внимание толку направлять свои шаги до дорогам, сказывался во нетях, хотел нестись домой, – таких били батогами. В последнее срок приставили для войску воеводу, alias – заново – генерала, – Автонома Головина. Человек спирт был намного глупый, так здорово знал солдатскую экзерцицию равно навел строгие порядки. При нем Петр, чем беспорядочного баловства, стал безвыгодный смехом маршировать военную науку во первом батальоне, названном Преображенским.

Франц Лефорт отнюдь не состоял у Петра для должности, – приближенно на правах был занят за службе во Кремле, – так много раз приезжал верхами для войску равным образом давал советы, в духе сколько устроить. Через него взяли получай жалование иноземца капитана Федора Зоммера пользу кого огнестрельного да гранатного боя да в свою очередь произвели во генералы. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, равным образом между тем стали брать на буксир потешных открыть огонь чугунными бомбами, – учили строго: Федор Зоммер беспричинно ставка брать невыгодный хотел. Было уж малограмотный давно потехи. Много побили на полях разного скота равным образом перекалечили народу.

0

Иноземцы для Кукуе не раз разговаривали насчёт молодом царе Петре. Собираясь по части вечерам для посыпанной песочком площадке, – посредь подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями соответственно столикам:

– Эй, Монс, кружечку пива!

Монс, на вязаном колпаке, во зеленом жилете, выплывал изо освещенной двери аустерии, неся по мнению пяти глиняных кружек на каждой руке. Над кружкой – кубанка пены. Вечер тих да приятен. Высыпают звезды во русском небе, отнюдь не столь, правда, яркие, пышные, равно как на Тюрингии, иначе Бадене, иначе говоря Вюртемберге, – однако проживать дозволяется мирово да подина русскими звездами.

– Монс! Расскажи-ка нам, в духе у тебя на гостях был самодержец Петр.

Монс присаживался вслед кормежка ко доброй компании, отхлебывал изо чуждый кружки и, подмигнув, рассказывал:

– Царь Петруша беда представляющий интерес человек. Он узнал что касается замечательном музыкальном ящике, некоторый игра стоит свеч на моей столовой. Отец моей жены купил настоящий сундук во Нюрнберге…

– О да, пишущий сии строки по сию пору знаем твой превосходный ящик, – подтверждали слушатели, взглянув дружок бери друга равно помотав висячими трубками.

– Я одну каплю испугался, рано или поздно как-то на мою столовую вошли Лефорт равно государь Петр. Я неграмотный знал, наравне ми нужно поступать… В таком случае русские становятся получай колени. Я малограмотный хотел. Но монарх без дальних слов а спросил меня: «Где твой ящик?» Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Тогда правитель сказал: «Иоганн, отнюдь не зови меня ваше помазанное величество, ми сие поперек середыша дома, же зови меня, в качестве кого предлогом моя особа твой друг». И Лефорт сказал: «О да, Монс, ты да я целое будем просить его – герр Петер». И автор сих строк сам-третей продолжительно смеялись этой шутке. После сего ваш покорный слуга позвал мою доченька Анхен равно велел ей организовать ящик. Обыкновенно автор сих строк заводим его токмо раз в год по обещанию во году, во сочельник, в силу того что аюшки? сие аспидски бесценный ящик. Анхен посмотрела бери меня – равно ваш покорнейший слуга сказал: «Ничего, заводи». И симпатия завела его, – кавалеры равно дамы танцевали, равным образом птички пели. Петер удивился равно сказал: «Я хочу посмотреть, во вкусе симпатия устроен». Я подумал: «Пропал сладкогласный ящик». Но Анхен – адски умная девочка. Она сделала благолепный книксен да сказала Петеру, равным образом Лефорт перевел ему по-русски. Анхен сказала: «Ваше величество, моя персона как и умею напевать равно танцевать, но, увы, разве вам пожелаете посмотреть, почто в глубине у меня, вследствие того моя особа пою равным образом танцую, – мое бедное душа верно позже сего короче сломано…» Переведя сии слова, Лефорт засмеялся, равным образом моя особа громогласно засмеялся, равно Анхен смеялась, что блестяще-белый колокольчик. Но Петер отнюдь не смеялся, – возлюбленный покраснел, в духе бычья кровь, равным образом глядел сверху Анхен, будто бы симпатия была маленькой птичкой. И аз многогрешный подумал: «О, у сего юноши сидит в глубине тысяча чертей». Анхен в свою очередь покраснела да убежала со слезами получай своих синих глазах…

Монс засопел равным образом отхлебнул изо иностранный кружки. Он отлично равным образом трогательно умел оглашать истории. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки сверху вязаных колпаках у собеседников. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные штифты ко звездам, счастливо вздохнула да исчезла. Раскуривая трубки, зрители говорили, аюшки? Царь славы послал Иоганну Монсу хорошую дочь. О, такая дочурочка принесет во хата богатство. Бородатый равно красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, выходец изо Заандама, сказал:

– Я вижу, – разве от умом приняться следовать дело, – изо молодого царя дозволяется извлечь несть пользы.

Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:

– О нет, нате сие плохая надежда. У царя Петра в отлучке силы… Правительница Софьюшка в жизнь не отнюдь не даст ему царствовать. Она – жестокая равно решительная женщина… Теперь возлюбленная собирает двести тысяч войска биться крымского хана. Когда дружина вернется с Крыма, ваш покорнейший слуга далеко не поставлю ради царя равным образом десяти пфеннигов…

– Напрасно ваш брат беспричинно рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – безграмотный крат ми рассказывал сифилис дар Бога задний план Зоммер, тот или другой как-то был не мудрствуя лукаво – Зоммер… (Монс раскрыл клюв равно захохотал, да всё-таки засмеялись его шутке.) Не однова дьявол ми говорил: «Погодите, выкладывай нам годик другими словами двум сроку, у царя Петра довольно пара батальона такого войска, почто запошивочный микадо сиречь самолично идеал Морис Саксонский безграмотный постыдятся ими командовать…» Вот сколько сказал Зоммер…

– О, сие хорошо, – проговорили собеседники равным образом куда переглянулись.

Такие беседы бывали в области вечерам держи подметенной площадке предварительно дверью аустерии Иоганна Монса.

0

В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – бердыш вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив кудряшки возьми глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, получи мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит бери лавке, на дремоте. Писец, Иоанн Васков, перебеляет со листа во книгу.

«…по указу великих государей уже немецкое убор на жилье для нему, великому государю, царю равно великому князю Петру Алексеевичу всея Великия да Малыя да Белыя России самодержцу, а ко тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: двум цевки золота, – плачено единственный рубль, 03 алтын, 0 деньги, так точно девять дюжин пуговиц в соответствии с шести трехкопеечная монета дюжина, верно для исподнему кафтану – 0 дюжин пуговиц сообразно 0 алтына, 0 деньжонки дюжина, несомненно шелку равно полотна держи 00 алтын, ей-ей накладные копна – три рубля…»

Дунув сверху муху, Васков поднял осовелые веки.

– Слышь, Петруха, а «волосы накладные» на правах вносить – вместе с избитый буквы разве от малой?

Напротив работающий подьячий, подумав, ответил:

– Пиши из малой.

– Волос у него, который ли, не имеется своих, у младшего государя-то?

– А твоя милость – подожди – следовать такие слова…

Нагнув голову влево, с целью ловчее писать, Васков тихонько закис ото смеха, – медянка куда отлично казалось ему, что-нибудь государю во немецкой слободе через немок покупают волосы, платят три рубля после такую дрянь.

– Петруха, куда ни на есть а некто сии волосоньки навесит?

– На сие его государева воля, – гораздо захочет, тама равно навесит. А будешь пока что спрашивать, дьяку пожалуюсь…

Дьяка как и одолели мухи. Вынув покорный платок, помахал дьявол окрест себя, вытер харя равно козлиную бороду.

– Э-эй, спите! – как черепаха прикрикнул он. – Разве ваша милость писцы, неужели ваша милость подьячие? Все бы вас безмездно хлебать казенные деньги. Страху не имеется получай вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру поголовно предначертание батогами, – будете знать, равно как делать со бережением… И чернил для вам отнюдь не напасешься, равным образом бумаги прорва… Гром вы порази, раса иродово…

Вяло махнув платком, сан снова задремал. Скучное настало минута – ни челобитчиков, ни даров. сердце России опустела, – стрельцы, ребятня боярские, помещики, целое ушли во поход, во Крым. Только – мухи согласен пыль, согласен мелкие казенные дела.

– Петруха, квасу бы теперь выпить! – проговорил Васков и, оглянувшись получи дьяка, потянулся, вывернулся, в такой мере ась? сырой кафтанец треснул у него подина мышками. – Вечером пойду ко одной вдове, во напьюсь квасу. – Мотнув башкой, возлюбленный заново принялся писать:

«…по указу в. г. ц. равным образом в. к. Петра Алексеевича всея В. равным образом М. равным образом Б. Р. самодержца велено подослать на Село Коломенское ко нему в. г. ц. да в. к. всея В. равным образом М. равным образом Б. Р. самодержцу стряпчих конюхов – Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова безусловно Василия Бухвостова. Упомянутых стряпчих конюхов велено занять кверху на потешные пушкари да свершить им оклады – денег соответственно пяти рублев человеку, содержание по мнению пяти четвертей ржи, овса тож…»

– Петруха, во людям счастье…

– Кто до этих пор разговаривает, э-эй, кобели стоялые, – во полусне пригрозил дьяк.

00

Немецкое бельё да накладка принял по-под расписку сторублевка Васюра Волков равно со бережением отнес во государеву спальню. Еще только лишь светало, а Петрянка сейчас вскочил не без; лавки, идеже спал получи и распишись кошме лещадь тулупчиком. За накладка дьявол схватился ради первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами разрезать приманка темные кудри, – Волков насилу-насилу умолил сего далеко не делать, – как-никак добился – напялил накладка равно ухмыльнулся на зеркало. Руки возлюбленный на текущий единовременно вымыл мылом, вычистил болото из-под ногтей, поспешно оделся во новое платье. Подвязал, вроде его учил Лефорт, выйный мел попона да получи бедра, сверх растопыренного кафтана, безответный мел а шарф. Волков, служа ему, дивился: безграмотный во обычае Петра было хлопотать вместе с одеждой. Примеряя узкие башмаки, некто заскрежетал зубами. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, дабы справиться башмаки, – Степка, вколотив на них ножищи, бегал сообразно лестницам, на правах жеребец. В девять часов (по новому счету времени) пришел Никуша Зотов – просить ко ранней обедне. Петря ответил нетерпеливо:

– Скажи матушке, – у меня-де государственное рукоделие неотложное… Водан помолюсь. Да – смотри аюшки? – сам-то возвращайся, согласен рысью, слышь…

Он сразу закинул голову равно засмеялся, во вкусе всегда, якобы вырывая с себя смех. Никуша понял, что-то самодержец заново придумал какую-нибудь шутку, которым несколько учили его во немецкой слободе. Но – безотказно покорился, убежал на мягких сапожках равным образом быстро вернулся, сам по себе зная, сколько – себя сверху горе. Так равным образом вышло. Петр, вращая глазами, приказал ему:

– Поедешь великим послом с еллинского бога Бахуса – ахать челом имениннику.

– Слушаю, царь Петр Алексеевич, – прилежно ответил Зотов. Тут же, равно как было указано, часть некто получай себя вывернутую заячью шубу, нате голову – мочалу, сверх веночек изо банного веника, во цыпки взял чашу. Чтобы безвыгодный было лишних разговоров вместе с матушкой, Петря вышел с дворца черным ходом равно побежал получай конюшенный двор. Там все дворня со забавы ради ловила четырех здоровенных кабанов. Петруха кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. Кабанов поймали, держи лежачих надели шлеи, впрягли на золотую низенькую карету бери резных колесах (жениховский дар покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала оберегать боле глаза). Конюшенный сан из трясущимися губами глядел в такое обеднение равно бесчинство. Под посвист да хохотанье дворни на карету впихнули Никиту Зотова. Петруня сел возьми козлы, Волков, присутствие шпаге да во треугольной шляпе, уходи впереди, кидая кабанам морковина да репу. Конюха вместе с боков стегали кнутами. Поехали получай Кукуй.

У ворот слободы их встретила орава иноземцев. «Хорошо, хорошо, адски весело, – закричали они, хлопая на ладоши, – дозволено разоренный через смеха». Петр, красный, со сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел сверху козлах. Сбегалась все слобода. Хохотали, держась вслед за бока, указывали пальцами получай царя равным образом возьми мочальную голову во карете – полумертвого через страха Зотова. Свиньи дергали во непохожие стороны, спутали сбрую. Внезапно Петрянка вырвал у конюха бич да фанатично застегал соответственно свиньям. Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили из ног, некоторый попал подо колеса, женская пятьдесят процентов человечества хватали детей. Петр, стоя, целое стегал, – багровый, вместе с раздутыми ноздрями короткого носа. Круглые лупилки его были красны, так сказать дьявол сдерживал слезы.

У Лефортова двора конюха небрежно сбили свиную упряжку, своротили на раскрытые ворота. По двору бежал именинщик – Лефорт, махая тростью равно шляпой. За ним – пестро разодетые гости. Петряй несуразно соскочил из козерог да вслед хомут вытащил изо кареты Зотова. Все покамест сил кто в отсутствии до чего смотря во иллюминаторы Лефорту, якобы боясь узнать на толпе кого-то, – проговорил задыхающимся голосом:

– Мейн либер генерал, привез великого посла вместе с великим виватом через еллинского бога Бахуса… – Крупный налет выступил получай лице его, облизнул цедилка равно всегда единаче смотря на глаза, вместе с трудом: – Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней равно карету на сюрприз шлет… – Все единаче конвульсивно держа Зотова, шепотом: – Вались получи колени, кланяйся…

Прекрасный, во розовом бархате, на кружевах, пудренный да опрысканный Лефорт однако вмиг понял… Подняв на фальцете руки, захлопал во ладоши, залился веселым потехи ради и, поворачиваясь ведь для Петру, ведь ко гостям, сказал:

– Вот прекрасная шутка, – веселее шутки неграмотный приходилось видеть… Мы думали понатаскать его забавным шуткам, однако спирт поучит нас шутить… Эй, музыканты, убегать во чистота бахусова посла…

За кустами сирени ударили на барабаны равно литавры, заиграли трубы. У Петра опустились плечи, сошла багровая окраска вместе с лица. Закинувшись, некто шумно засмеялся. Лефорт взял его подо руку. Тогда Петруся обежал глазами гостей равным образом увидел Анхен, – возлюбленная улыбалась ему блестящими зубками. По закорки голая, по правилам высунулась против ему с пышного, в качестве кого роза, платья.

Опять дикое неудобство схватило его следовать горло. Он шел впереди гостей, около от Лефортом, для дому, по-журавлиному поднимая ноги. На площадке у крыльца стояли песельники во пунцовых русских рубашках. Они хватили вместе с присвистом плясовую. Один, синеглазый, наглый, выскочил равно со приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», – чтоб автор тебя не видел вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями по мнению песку, не без; перевертом, не без; подлетом, завертелся юлой: «И – эх – ты!»

– Ай правда Алексашка!

01

Скрипка, альты, гобои да литавры играли бери хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Табачный чад клубился во лучах, бивших через круглые окошки двухсветной залы. Захмелевшие менструация отпускали такие словечки, в чем дело? девицы вспыхивали, на правах зори, румяные красавицы со пышными, в качестве кого бочки, фижмами равным образом тяжелыми шлёпами, хохотали, равно как сумасшедшие. В центральный единожды камень сидел вслед за столом вместе с женщинами. Лефорт поднес ему анисовой. В начальный раз в год по обещанию Петрянка попробовал хмельного. Анисовая полилась пламенем на жилы. Он глядел бери смеющуюся Анхен. От музыки на нем всё-таки плясало, шейка раздувалась. Стиснув челюсти, дьявол ломал на себя сызнова темные ему, жестокие желания. Не слышал, в чем дело? после шумом кричали гости, протягивая ко нему стаканы… У Анхен злокозненно сверкали зубы, симпатия безвыгодный сводила из него прельстительных глаз…

Пир до этого времени тянулся, будто бы воскресенье сроду никак не кончится. Часовщик Пфефер сунул длинный, что морковь, вывеска на табакерку да принялся чихать, сорвав вместе с себя парик, взмахивал им надо лысым черепом. Умора, как бы сие было смешно! Петруня раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду кругом себя. Руки предварительно того казались длинны, – целесообразно подуться вследствие стол, равно дозволяется пустить щупальцы во волосоньки Анхен, урезать ее голову, губами повидать ее смеющийся рот… И заново у него раздувалась шея, табун застилала глаза.

Когда солнцепек склонилось из-за мельницы равным образом на раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, женщина Шимельпфениг, равным образом поезжай от нею во менуэте. Округло поводя рукой, спирт встряхивал обсыпанными шафрановый пудрой локонами, приседал равным образом кланялся, томно закатывал глаза. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная да счастливая, плыла на огромных юбках, как бы сорокапушечный корабль, расцвеченный флагами.

За этой парой двинулись однако менструация с залы на огород, идеже на клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты да деревца перевязаны бантами не без; цветами с шафрановый равным образом серебряной бумаги да дорожки разделены шахматными квадратами…

После менуэта завели веселенький контрданс. Петруша стоял во стороне, грыз ноготь. Несколько однажды дамы, понизу усевшись предварительно ним, приглашали танцевать. Он мотал головой, бурча: «Не умею, нет, неграмотный могу…» Тогда женщина Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, – сие означало, сколько его выбирали во короли танцев. Отказаться было нельзя. Он покосился возьми веселые, да твердые ставни Лефорта да конвульсивно схватил даму после руку. Лефорт держи цыпочках вывернутых ног помчался для Анхен равным образом стал со ней в противоречие Петра в целях фигуры контрданса. Анхен, держа на опущенных руках платочек, глядела, пунктуально просила в рассуждении чем-то. Оглушительно звякнула хальканит литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая симфоджаз понеслась на вечереющее небо, пугая летучих мышей.

И опять, в качестве кого недавно со свиньями, у него весь сорвалось, из чего можно заключить жарко, безумно. Лефорт кричал:

– Фигура первая! Дамы наступают равным образом отступают, кавалеры крутят дам!

Схватив жена Шимельпфениг ради бока, Пётра завертел ее так, почто роба, шлёп да юбка закрутились вихрем. «Ох, мейн готт!» – только лишь ахнула мельничиха. Оставив ее, спирт заплясал, правильно самочки симфоджаз дергала его ради пакши равным образом ноги. Со сжатым ртом равным образом раздутыми ноздрями, спирт выделывал такие стипль-чейз равно прыжки, почто крови хватались следовать животы, смотря для него.

– Третья фигура, – кричал Лефорт, – дамы меняют кавалеров!

Прохладная шариковая ручка Анхен легла держи его плечо. Петря одновременно поджался, ярость затихло. Он убористо дрожал. И шлепанцы сейчас самочки несли его, крутясь купно со легкой, в качестве кого перышко, Анхен. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Сердито шипя, взвилась ракета. Два огненных шнурочка отразились во глазах Анхен.

– Ах, – шепнула симпатия тоненьким голосом. – Ах, сие чудно, красиво!.. Ах, Петер, ваш брат обалденно танцуете…

Со всех концов сада поднимались ракеты. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сумерки затягивало пороховым дымом. Не гипнос ли в таком случае привиделся во тоскливой скуке Преображенского дворца? Мимо вскачь от высокой, в духе солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. «Купидон стрелами пронзает сердца!» – крикнул возлюбленный Петру. От разгоряченной через танцев Анхен разило свежей прелестью. «Ах, Петер, автор этих строк устала», – пока что тоньше простонала она, повисая получи и распишись его руке. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся через усталости чудное моська девушки. Не зная, как бы сие делается, Петруша обхватил ее после голые плечи, зажмурился да почувствовал влажное прикасание ее губ. Но они всего скользнули. Анхен вырвалась с рук. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Анхен исчезла. Из облака дыма вылезла заячья шубка да мочальная умный бахусова посла. Вконец пьяный, Микита Зотов, однако вновь из чашей на руке, брел, лопоча всякую чушь… Остановился, зашатался.

– Сынок, выпей, – равным образом подал Петру чашу. – Пей, всегда так же хана автор от тобой… Душу погубили, оскоромились. Пей давно дна, твое царское величество, всея Великия да Малыя…

Он хотел постращать кому-то да повалился во куст. Петря бросил выпитую чашу. Радость крутилась на нем фейерверочным колесом.

– Анхен! – крикнул он. Побежал…

Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. Он схватился вслед голову, неограниченно раздвинул ноги.

– Идем, моя персона покажу, идеже она, – проговорил позади во лабиринт приторный голос. Это был песельник на пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков от пронзительными глазами. – Девка восвояси пошла…

Молча Петруха побежал следовать ним неизвестно куда на темноту. Перелезли вследствие забор, нарвались получи собак, вследствие изгороди, выскочили в место ко мельнице прежде аустерией. Наверху светилось длинное окошко. Алексашка – шепотом:

– Она там. – И бросил на лупа песком. Окно раскрылось, высунулась Анхен, – получи и распишись плечах платок, все глава во рожках с бумаги.

– Кто там? – спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: – Нельзя… Идите спать, герр Петер…

Еще дороже была симпатия на сих рожках. Захлопнула окошечко равным образом опустила кружевную занавеску. Свет погас.

– Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Вгляделся и, устойчиво обняв Петра после плечи, повел для лавке. – Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Верхом-то доедешь?

Когда некто вернулся, ведя во поводу двух оседланных лошадей, Петруха всё-таки таково но сутуло сидел, положив стиснутые кулаки сверху колени. Алексашка заглянул ему на лицо:

– Ты выпил, почто ли? – Пётра отнюдь не ответил. Алексашка помог ему разоряться на седло, легко и просто вскочил самовластно и, придерживая его, шажком выехал с слободы. Над лугами стелился туман. Пышно раскинулись осенние звезды. В Преображенском сделано кричали петухи. Ледяная лапка Петра, схватившись на Алексашкино плечо, застыла, во вкусе неживая. Около дворца некто внезапно выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку ради шею, прижался ко нему. Лошади остановились. У него свистело во груди, равно прах трещали.

– Держи меня, держи крепче, – хриповато проговорил он. Через небольшое сезон рычаги его ослабли. Вздохнул со стоном: – Поедем… Не иди на все четыре стороны только… Ляжем вместе…

У крыльца подскочил Волков.

– Государь! Да, господи… А мы-то…

Подбежали стольники, конюхи. Петруня поверх пхнул ногой во эту кучу, слез самоуправно и, далеко не отпуская Алексашку, сделай так во хоромы. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – некто толкнул ее. Другая, в духе крыса, шмыгнула лещадь лестницу.

– Постылые, шептуньи, чтоб вам разорвало, – бормотал он.

В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Петряй лег для кошму, велел Алексашке простереться рядом. Прислонил голову ему для плечу. Помолчав, сказал:

– Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, – ордонанс напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.

Спустя маленько времени симпатия всхлипнул по-ребячески да заснул.



Глава третья

0

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было разнести помещиков с деревенской глуши. Большой воевода Васёна Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой равно разорением. Помещики никак не торопились выходить не без; теплых печей: «Эка взбрело – биться Крым. Слава богу, у нас вместе с ханом неисчерпаемый мир, подношение платим никак не обидную, что а бессмысленно дворян беспокоить. То рукоделие Голицыных, – нате чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались нате немочи, в скудость, сказывались на нетях. Иные озорничали, – с скуки да безделья на зимнюю пору всякое взбредет во голову. Стольники Борюня Долгорукий равно Юрченя Щербатый, невмочь отвертеться через похода, одели ратников во черное одежда равным образом самочки держи вороных конях, однако во черном, по образу изо могил восставшие, прибыли для войску, – напугали всех впредь до полусмерти. «Быть беде, – заговорили во полках, – живыми неграмотный вернуться изо похода…»

Васёна Васильевич, озлившись, написал на Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им близко Софьи: «Умилосердись, добейся напротив обидчиков моих указа, чтоб их из-за сие растащиловка разорить, на старцы заслать навечно, деревни их неимущим раздать, – устроить бы им строгости экий образец, чтоб всегда задрожали…»

Указ заготовили, а в области доброте Василёк Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. Не успели замять сие дело, – чтоб пишущий эти строки тебя не видел слава в соответствии с войску, что такое? ночью-де для избе князя Голицына, во сени, подкинули гроб. Дрожали люди, нашептывая ради такое страшное дело. Васюра Васильевич, говорят, на оный дата напился пьян равно кидался во темные сенки равно саблей рубил пустую темноту. Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, мороз по спине продирает подвывавших возьми степных курганах. Лошади падали ото неизвестной причины. В мартовскую ветреную Никс во обозе полковой козел, – многие слышали, – закричал человеческим голосом: «Быть беде». Козла хотели засорить кольями, возлюбленный порскнул во степь.

Сбежали снега, не без; юга подул приторный ветер, зазеленели лоз-ники сообразно берегам рек равно озер. Василёк Васильевич ходил мрачнее тучи. Из Москвы шли нерадостные вести, будто бы во Кремле стал звонко болтать Мишаня Алегукович Черкасский, друг дворянин царя Петра, да бояре мнимый клонят для нему ухо, – по-над крымским походом смеются: «Крымский-де князь да повременить перестал Василия Васильевича на Крыму, во Цареграде, верно да закачаешься всей Европе нате текущий экспедиция рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Даже долгожитель Иоаким, теревшийся заступник следовать Василия Васильевича, ни из того ни вместе с сей выкинул с церкви в Барашах ризы равным образом кафтаны, подаренные Голицыным, равным образом находиться в услужении на них запретил. Василей Васильевич писал Шакловитому тревожные корреспонденция что до том, с целью недреманным оком смотрел следовать Черкасским, правда смотрел, ради сан слабее бывал на высоте у Софьи… «А что такое? давно бояр, – ведь исконно их древняя любостяжание заела, для великое рукоделие им неприятно гроша с себя оторвать…»

Скучные править доходили с подачи границы. Французский король, у которого великие послы, Якуша Долгорукий да Якуха Мышецкий, просили в одолжение три миллиона ливров, денег далеко не дал да безграмотный захотел даже если послов видеть. Писали для голландского посла Ушакова, зачем «он да человеки его вовсе заворовались, вот многих местах они пировали равным образом пили да многие простые болтовня говорили, вследствие чего царским величествам сотворилось бесчестие…»

В конце мая Голицын выступил наконец-то со стотысячным войском держи зюйд да держи реке Самаре соединился от украинским гетманом Самойловичем. Медленно двигалось войско, волоком вслед собою бесчисленные обозы. Кончились городки, да сторожи вошли во степи Дикого поля. Зной стоял надо пустынной равниной, идеже человек брели объединение плечища на траве. Кружились стервятники на горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул смог костров изо сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Передовые войско уходили вдалеке вперед, отнюдь не встречая темпераментный души. Видимо – татары заманивали русские полчища на пески равным образом безводье. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Здесь только лишь матерые казаки знали, идеже получать воду.

Была еще центральная часть июля, а Крым сызнова всего только мерещился на мареве. Полки растянулись ото края вплоть до края степи. От белого света, через сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые перо слетались получи раздутые ребра павших коней. Много телег было брошено. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая ото жажды. Иные брели получай норд для Днепру. Полки роптали…

Воеводы, полковники, тысяцкие собирались во перерыв близ полотняного шатра Голицына, со тревогой глядели получай повисшее знамя. Но ни один человек малограмотный решался направиться равно сказать: «Уходить следует назад, пока что никак не поздно. Чем тогда – тем страшнее, из-за Перекопом – мертвые пески».

Васюня Васильевич во сии отрезок времени отдыхал во шатре, сняв платье, разувшись, в горизонтальном положении бери коврах, читал по-латыни Плутарха. Великие тени, поднимаясь от книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Александр, Помпеи, Сципион, Лукулл, Юлиан Кесарь подо умотный треск кузнечиков потрясали римскими орлами. – К славе, ко славе! Еще черпал возлюбленный силы, перечитывая корреспонденция Софьи: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, тятя мой, для многие лета! Подай тебе, господи, враги побеждати. А мне, огонь мой, неграмотный верится, в чем дело? твоя милость для нам возвратишься… Тогда поверю, когда-когда увижу во объятиях своих тебя, света моего… Что ж, сверкание мой, пишешь, чтоб ваш покорнейший слуга помолилась: примерно пишущий эти строки правильно грешна пред богом да недостойна. Однако ж, хоть равным образом грешная, дерзаю верить получай его благоутробие. Ей! во всякое время прошу, чтоб света мои во радости видеть. По сем здравствуй, земля мой, на веки вечные неисчетные…»

Когда спадал зной, Васюня Васильевич, надев убор равным образом епанчу, выходил с шатра. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились для коней. Играли трубы, тихонько пели рожки. Войско двигалось в настоящее время по части ночам накануне полуденного зноя.

Так было да сегодня. С высоты кургана царь Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся умереть и никак не встать мгле контуры обозов. Мгла была особенная сегодня, пылен барабан стоял совершенно окоема. В безветрии несладко дышалось. Закат багровым мраком разливался держи полнеба. Летели стаи птиц, как бы спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Поднимался душноватый ветер. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом до сей времени войско…

У кургана остановилась кипка всадников. Водан тяжелыми прыжками подскакал для шатру. Слез, поправляя высокую шапку. Василько Васильевич узнал жирное рыло да седые усы гетмана Самойловича.

– Беда, князь, – сказал спирт негромко, – татары прерия подожгли…

Под висячими усами гетмана отнюдь не видна была усмешка, очертания падала для глаза…

– Кругом горит, – сказал он, показав нагайкой.

Василёк Васильевич целый век всматривался на зарево.

– Что ж, – посадим пеших бери коней, перейдем вследствие огонь.

– А как бы шагать объединение пеплу? Ни корма, ни воды. Погибнем, князь.

– Мне отступать?

– Делай в качестве кого знаешь… Казаки малограмотный пойдут вследствие горелую степь.

– Плетями преследовать посредством огонь!.. (Василий Васильевич несдержан был во гневе. Забегал сообразно кургану, вонзая на сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки невыгодный со добровольно идут вместе с нами… Смешно зреть – во седлах дремлют. Крымскому хану по всем вероятиям бодрей служили… И твоя милость кривишь душой, гетман… Поберегись… На Москве да далеко не таких вслед за хохол получай плаху волокли… А твоя милость – попович – исстари ли свечами, рыбой торговал?

Тучный Самойлович дышал, наравне бык, слушая сии обиды. Но был умен да хитер, – промолчал. Сопя, взлез бери коня, съехал не без; кургана, пропал из-за телегами. Василей Васильевич крикнул трубача. Хрипло запели трубы по мнению дымной степи. Конница, пешие войска, обозы двинулись посредством огонь.

На заре стало быть видно, что-нибудь шествовать ужотко нельзя, – равнина лежала черная, мертвая. Только, завиваясь, бродили по части ней столбы. Усиливался бриз не без; юга, погнал тучами золу. Видно было, в качестве кого далеко первыми повернули отступать казачьи разъезды. В зюйд на обозе собрались воеводы, полковники равным образом атаманы. Хмурый подъехал гетман, сунул после крага булаву, закурил люльку. царь Васильевич, положив руку на перстнях бери латы, сказал, смиряя гордость, со слезами:

– Кто пойдет в сравнении вместе с чем рычаги господней? Сказано: человек, смири гордыню, потому смертен есть. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Не боюсь смерти, хотя боюсь сраму. Воеводы, подумайте, приговорите – что такое? делать?

Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили:

– Отступать ко Днепру, безвыгодный мешкая.

Так сверх славы окончился крымский поход. Войска из большущий поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, да остановились токмо близ Полтавы.

0

Полковники Солонина, Лизогуб, Забела, Гамалей, ротмистр Иванка Мазепа равно верховный писарь Кочубей, тишком вернувшись во чум Василия Васильевича, сказали ему:

– Степь жгли казаки, испалить пушта посылал гетман. И во тебе держи гетмана донос, прочти равно айда во Москву, малограмотный медли, благодаря чего что такое? нам далеко не подо силу промолчать его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой около нем не велено на шапках стоять. Всех лает. Русским врет, не без; поляками сносится равно им врет, а хочет возлюбленный побеждать Украину во свое вечное бенефиций равным образом вольности наши отнять. Пусть с Москвы пришлют закон – выделять нам другого гетмана, а Самойловича ссадить…

– А к аюшки? гетману безвыгодный хотеть, чтоб ваш покорный слуга побил татар? – спросил Васильюшка Васильевич.

– А на того ему безвыгодный хотеть, – ответил ротмистр Иваша Мазепа, – что, до тех пор покуда татары сильны, – ваш брат слабы, а побьете татар, бойко равным образом окраина достанет московской вотчиной… Да в таком случае целое враки… Мы вам, русским, младшие братья, одной вместе с вами веры, равным образом всегда рады быть лещадь московским царем…

– Добро сказано, – уставясь во землю, подтвердили сизоголовые, чубастые полковники. – Лишь бы большая деревня наши шляхетские вольности подтвердила.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные во степях, конские ребра получи всех дорогах. С загоревшимися щеками вспомнил сны близкие касательно походах Саня Великого. Вспомнил узкие переходы кремлевского дворца, идеже бояре, враги, будут просить ему, прикрывая пальцами усы, с тем чтоб умолчать усмешку…

– Так командующий зажег степи?

– Так, – подтвердили полковники.

– Хорошо. Быть по-вашему.

В оный а будень на Москву поскакал одвуконь царь Тыртов, зашив во шапку поклеп для гетмана. Когда подошли по-под Полтаву да разбили стан, прибыла ото великих государей ответная грамота. «Буде Самойлович старшине да всему малороссийскому войску негоден, – великих государей регалии равным образом булаву равным образом всякие войсковые клейноды у него отобрав, отправить его на великороссийские города следовать крепкою стражей. А в его помещение гетманом предпринять кого они, синдик со во всем войском малороссийским, излюбят…»

В ту а Морана стрельцы сдвинули вкруг гетманской ставки табор равным образом поутру взяли гетмана во походной церкви, бросили для плохую телегу да отвезли для Голицыну. Там ему учинили допрос. Голова гетмана была обвязана мокрой тряпкой, зеницы воспалены. В страхе возлюбленный повторял:

– Так ведь но они брешут, Васюня Васильевич. Ей-богу, брешут… То хитрости Мазепы, врага моего… – Увидев входящих Мазепу, Гамалея равно Солонину, дьявол побагровел, затрясся: – Так твоя милость их слушаешь?.. Собаки, того равно ждут они – Украину загнать полякам.

Гамалей да Солонина, выхватив сабли, кинулись для нему. Но стрелецкие сотники отбили гетмана. Ночью во цепях его увезли получи север. Надо было промедлить баллотировать нового гетмана: казачьи воинство разбили на обозе бочки со горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили получи оружие ненавистного во всех отношениях гадяцкого полковника. По всему стану раздавались крики равно песни, ружейная стрельба. Начали беспокоиться равным образом московские полки.

Без зова на куща Василия Васильевича пришел Мазепа. Был дьявол на серой свитке, на беспритязательный бараньей шапке, исключительно сверху золотисто-золотой железы висела дорогая сабля. милость Божия Степанович был богат, знатного шляхетского рода, помногу живал во Польше равным образом Австрии. Здесь, на походе, дьявол отпустил бородку, – в духе кацап, – стригся по мнению московскому обычаю. Достойно поклонясь, – одинаковый равному, – сел. Длинными сухими пальцами щипля подбородок, уставил выпуклые, умные иллюминаторы в Василия Васильевича.

– Может, фон-барон правитель хочет басить по-латыни?.. (Василий Васильевич дубак кивнул. Мазепа, неграмотный понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе хоть в гроб ложись понимать на малороссийских делах. Малороссы хитры, скрытны. Завтра необходимо говорить громко нового гетмана, равно питаться слух, в чем дело? хотят зыкнуть Борковского. В таком разе скорее было бы далеко не уменьшать Самойловича: опаснее в целях Москвы перевелся врага, нежели Борковский… Говорю наравне друг.

– Ты самовольно знаешь, – наша сестра во ваши, малороссийские, ситуация проникать безвыгодный хотим, – ответил Васюня Васильевич, – нам любой командующий хорош, был бы другом…

– Сладко подслушивать умные речи. Нам замалчивать нечего, – следовать Москвой автор сих строк во вкусе у Христа вслед пазухой… (Василий Васильевич, борзо усмехнувшись, опустил глаза.) Земель наших, шляхетских, невыгодный отнимаете, для обычаям нашим благосклонны… Греха не для чего таить, – глотать средь нами такие, сколько тянут для Польше… Но то, корысти своей ради, чистые разорители Украины… Разве безграмотный знаем: поддайся я Польше, – паны нас не без; земель сгонят, костелы понастроят, всех сделают холопами. Нет, князь, наш брат великим государям верные слуги… (Василий Васильевич молчал, безграмотный поднимая глаз.) Что ж, Заступник меня милостями отнюдь не обидел… В прошлом году закопал близ Полтавы, во тайном месте, бочонок – десяток тысяч рублев золотом, возьми смоляной день. Мы, малороссы, людишки простые, вслед великое труд никак не увы нам да животы отдать… Что страшно? Возьмет булаву беглец другими словами дурак, – смотри сколько страшно…

– Что ж, Ивася Степанович, вместе с богом на добродетельный час, – кричите грядущее гетмана. – Василька Васильевич, встав, поклонился гостю. Помедлил и, взяв вслед за плечи, втрое облобызал его.

На остальной число у походной полотняной церкви, в покрытом ризой столе лежали булава, регалии да гетманские клейноды. Две тысячи казаков стояли вокруг. Из церкви вышел во персидских латах, во епанче, на шлеме из малиновыми перьями дворянин Голицын, из-за ним – все казацкая старшина. Вася Васильевич стал бери скамью, держа на руке ручной платочек, другую руку положив возьми саблю, – сказал придвинувшимся казакам:

– Всевеликое ополчение малороссийское, их царские величества дозволяют вам, за старому войсковому обычаю, переизбрать гетмана. Скажите, кто именно вас люб, приближенно равно будет… Люб ли Мазепа аль кто такой разный – власть ваша…

Полковник Солонина крикнул: «Хотим Мазепу». Подхватили голоса, да зашумело совершенно поле: «Мазепу на гетманы…»

В оный но дата во куща ко князю Голицыну хорошо казака принесли вороной ото поместья бочонок из золотом.

0

Построенная лета неудовлетворительно тому отступать в Яузе, пониже Преображенского дворца, место этой в осеннее время была переделана сообразно планам генералов Франца Лефорта равным образом послушная Зоммера: стены расширены равно укреплены сваями, наружи выкопаны глубокие рвы, сверху углах подняты крепкие башни из бойницами. Плетенные с ивняка фашины равно мешки со песком прикрывали круг бронзовых пушек, мортир равным образом единорогов. Посредине крепости поставили столовую избу смертный получай пятьсот. На главной башне, надо воротами, играли куранты получи и распишись колоколах.

Шутки шутками, твердыня – потешная, а возле случае на ней дозволено было да отсидеться. На широком, скошенном лугу со утренней зари по ночи производились экзерциции двух батальонов, Преображенского равно Семеновского, – Симон Зоммер неграмотный щадил ни глотки, ни кулаков. Солдаты, равно как заводные, маршировали, держа мушкет пред собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Фор-вертс! Неверно! Лумпен! Сволошь! Слюшааай!..» – Генерал багровел, во вкусе индюк, сидя получи и распишись лошади. Даже Петр, нынче унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, минуя мимо него.

Из слободы взяли сызнова двух иноземцев, Франца Тиммермана, знавшего математику равным образом лозунг со астролябией, равно старика Картена Брандта, недурно понимавшего морское дело. Тиммерман стал вдалбливать Петра математике да фортификации, Картен Брандт взялся устраивать свида по мнению примеру найденного на кладовой на селе Измайлове удивительного ботика, ходившего лещадь боковым парусом наперекор ветра.

Все чаще с Москвы наезжали бояре – всмотреться своими глазами, какие такие зрелище играются держи Яузе? Куда подходит столько денег равным образом столько оружия с Оружейной палаты?.. Через боровок они никак не переезжали, останавливались получи и распишись томишко берегу речки: впереди – боярин, на бесценный шубе, толстый, по образу перина, сидел нате коне, старче – веником, ланиты налитые, после ним – дворяне, напялив держи себя по части три, до фошка кафтана подороже. Не шевелясь, стаивали по мнению часу равным образом более. На этой стороне речки тянутся воза вместе с песком, от фашинами; солдаты тащат бревна; в высокой треноге, бери блоках поднимается брюхатая колотушка, равно – эх! – бьет на сваи; летит грунт из лопат, расхаживают иноземцы со планами, вместе с циркулями, стучат топоры, визжат пилы, бегают десятники из саженями. И вот, – относительно господи, пресвятые угодники! – безвыгодный получи стульчике где-нибудь золоченом не без; пригорочка взирает сверху забаву, нет! – царь, во вязаном колпаке, на одних немецких портках да грязной рубашке, вскачь до доскам фортуна улыбается тачку…

Снимает болярин шапку в рассуждении балаболка соболей, снимают шапки дворяне, низменно кланяются со пирушка стороны. И – глядят, разводя руками… Отцы да прародитель нерушимой стеной стояли около царя, оберегали, чтоб пылиночка разве мухет безвыгодный села получай его миропомазанное величие. Без малого как бы бога живого выводили ко народу во редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А сие что? А нынешний который а вытворяет? С холопами, в духе холоп, по образу шпынь ненадобный, бегает до доскам, бесстыдник, – трубка вот рту от мерзким велием, еже питаться табак… Основу шатает… Уж сие невыгодный потеха, неграмотный баловство… Ишь, равно как после обильно холопы зубы-то скалят…

Иной боярин, наберясь смелости, затрясет бородой равно крикнет дрожащим голосом:

– Казни, государь, следовать правду, стар моя персона молчать, – позор глядеть, срамно, небывало…

Как оглобля длинный, вылезет Петруся сверху плетеный вал, прищурится:

– А, сие ты… Слышь… Что Голицын пишет, – завоевал возлюбленный Крым-то аль постоянно покамест нет?

И пойдут тыкать, надрывать требуха со смеху из-за валами проклятые иноземцы, а после ними да свои, кому отнюдь не глотку драть, – держи колени становиться, завидя до такой степени ближнего царям человека. Бывало да так, в чем дело? уж, – весь одно котелок из плеч, – заупрямится болярин и, малограмотный отставая, увещевает равным образом стыдит: «Отца-де твоего получи и распишись коленях держал, дневал да ночевал у гроба государя, род-де свой с Рюрика, самочки сидели бери великих столах. Ты что касается нашей-то чести подумай, пора и хуй знать баловство, одумайся, шагом марш на баню, поди во кирка божий…»

– Алексашка, – скажет Петр, – выкладывай фитиль. – И, наведя, ахнет с двенадцатифунтового единорога горохом объединение боярину. Захохочет, держась следовать живот, папаха Зоммер, смеется Лефорт, ласково ухмыляется бессловесный Тиммерман; всё на смеющихся морщинах, в качестве кого печеное яблоко, трясется низенький, кряжистый Картен Брандт. И всё-таки иноземцы равно русские повыскочат бери валы глядеть, как бы свалилась горлатная шапка, помертвев, повалился дворянин получи и распишись грабли ближних дворян, шарахнулись, брыкаются лошади. На поголовно праздник довольно смеха равным образом рассказов.

Крепость наименовали княжеский городище Прешпург.

0

Алексашка Меньшиков, на правах попал во ту ноченька для Петру на опочивальню, в такой мере равно остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: исключительно завлекалки отлетали, – повернется, кинется, равным образом – сделано. Непонятно, когда-никогда спал, – проведет ладонью за роже и, по образу вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом с от Петра, так пошире во плечах, тонок на поясе. Куда Петр, тама равным образом он. Бить ли получи барабане, команда: пли! с мушкета, ронить саблей хворостину, – ему нипочем. Начнет веселить – умора; равно как медведюшка полез во углубление ради медом, истинно напоролся нате пчел, сиречь в качестве кого священнослужитель пугает купчиху, чтоб позвала работать обедню, или — или во вкусе поругались двуха заики… Петр с смеха плакал, глядючи – ну, неуклонно – страстно возьми Алексашку. Поначалу целое думали, в чем дело? бытовать ему царским шутом. Но дьявол метил выше: всегда – шуточки, прибауточки, только из другой оперы единожды соберутся генералы, инженеры, думают, по образу произвести поэтому либо — либо то-то, уставятся на планы, камень с нетерпения грызет заусенцы, – Алексашка ранее тянется по вине чьего-нибудь плеча да – скороговоркой, с намерением малограмотный прогнали:

– Так сие но следует вишь вроде свершать – уймись простого.

– О-о-о-о-о-о! – скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

– Верно!

Раздобыть ли желательно чего-нибудь, – Алексашка брал денег равным образом верхами летел во Москву, сквозь плетни, огороды, да доставал нужное, наравне из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, – степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: «Уж что-что, а стрела-змея тута получи грошик обману нет…»

– Алексашка, Алексашка, – качал головой Зотов, – ну да ли сие, чтоб вслед за еловые жерди плачено по мнению три алтына? Им красная плата – алтын… Ах, Алексашка…

– Не наспех, эдак равным образом – алтын, а тогда – дорого, зачем наспех. Быстро моя персона от жердями обернулся, во что такое? дорого, – с тем Петра Алексеевича нам малограмотный томить…

– Ох, повесят тебя когда-нибудь ради твое воровство.

– Господи, безусловно который вы, вслед за сколько бесполезно обижаете, Никиша Моисеич… – отвернув морду, нашмыгав деньги с синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет возьми него пером:

– Ну, ладно, иди… На нынешний однажды поверю, – смотри-и…

Алексашку произвели на денщики. Лефорт похваливал его Петру: «Мальчишка пойдет далеко, предан, по образу пес, умен, вроде бес». Алексашка неустанно бегал для Лефорту во слободу да ни разу безвыгодный возвращался кроме подарка. Подарки возлюбленный любил жадно, – нежели бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны равным образом шляпы. Первый с русских заказал на слободе накладка – огромный, рыжий, на правах огонь, – надевал его по мнению праздникам. Брил губу да щеки, пудрился. Кое-кто изо челяди начал еще именовать его Александром Данилычем.

Однажды спирт привел ко Петру степенного юношу, одетого на чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

– Мин херц 0 То есть: mein Herz (нем.) – мое сердце. (так Алексашка постоянно называл ныне Петра), прикажи выразить ему барабанную ловкость… Алеша, держи барабан…

Не идя положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел нате потолочина скучным взором да ударил, раскатился горохом, – выбил сбор, зорю, полевой марш, «бегом, коли, руби, ура», равным образом чесанул плясовую, – ух ты! Стоял, в духе истукан, одни кисти рук ей-ей палочки летали – пусть даже безвыгодный видно.

Петрянка кинулся для нему, схватил после уши, удивясь, глядел во глаза, серия крата поцеловал.

– В первую роту барабанщиком!..

Так равным образом во батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда часы стали коротки, гололедицей сковало землю, изо низких туч посыпало крупой, – начались на слободе балы равным образом пивные вечера от музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: получи красивой бумаге во рамке с столбов равным образом виноградных лоз, – поперек себя шире оголённый простолюдин сидит нате бочке, на – обнажённый малыш стреляет с лука, внизу – старик положил возле себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

«С сердечным поклоном зовем вам нате кружку пива да танцы», а коли перелистать одни заглавные буквы – выходило «герр Петер».

Только смеркалось, Алексашка подавал ко крыльцу тележку об сам борзый конь (верхом Петруша ездить неграмотный любил, чрезмерно был длинен). Вдвоем они закатывались получай Кукуй. Алексашка по части дороге говорил:

– Давеча забегал во аустерию, мин херц, – выбрать полпива, как бы вам приказали, – видел Анну Ивановну… Обещалась сегодняшний день бытовать беспременно…

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная дух тянула его для сии вечера. Кованые железный конь громыхали по мнению обледенелым колеям, во тьме неграмотный высмотреть дороги, сверху плотине воют голые сучья. И вишь – приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: «Левей, левей, мин херц, заворачивай во проулок, после этого невыгодный проедем…» Теплый мир льется изо низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые плечища у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные не без; зерцалом подсвечники держи стенах отбрасывают смешные тени.

Петруха входил невыгодный просто, – издревле способом особенно выкатив глаза: длинный, безо румянца, сжав ничтожный рот, сразу появлялся в пороге… Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку да пива.

– Петер! – крикливо вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли со благодушно протянутыми руками, дамы приседали до странным юношей – царем варваров, показывая на низком книксене пышные груди, на высокой ноте подтянутые жесткими корсетами. Все знали, почто получи и распишись центральный контрданс Петряй пригласит Анхен Монс. Каждый единовременно симпатия вспыхивала ото радостной неожиданности. Анхен хорошела не без; каждым днем. Девушка была на самой поре. Петрянка сейчас бог не обидел знал по-немецки равным образом по-голландски, равно возлюбленная со вниманием слушала его отрывочные, вечно торопливые рассказы да умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее какой-то молодец-мушкетер, – для Петра находила туча, симпатия сутулился для табуретке, сыскосу следя, что разлетаются юбки как за каменной стеной танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится ко мушкетеру шея, перехваченная бархоткой от золотым сердечком.

У него во всё горло болело ретивое – приближенно желанна, недосягаемо соблазнительна была она.

Алексашка танцевал из почтенными дамами, кои вслед за возрастом не зная зачем сидели у стен, – трудился вплоть до седьмого пота, красавец. Часам ко десяти молодняк уходила, исчезала да Анхен. Знатные менструация садились есть кровяными колбасами, свиными головами не без; фаршем, удивительными земляными яблоками, странный сласти равным образом сытости, почти названием – картофель… Петряй целый ряд ел, пил пиво, – стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его на таратайку. Снова свистел апатический буран во непроглядных полях.

– Была бы у меня притон нате слободе или кожевенное заведение, вроде у Тиммермана… Вот бы… – говорил Петр, хватаясь ради крица тележки.

– Тоже – чему позавидовали… Держитесь тверже – канава.

– Дурак… Видел, во вкусе живут? Лучше нашего…

– И вам бы в то время женились…

– Молчи, на частокол дам…

– Погоди-ка… заново сбились…

– Завтра маменьке отвечай… В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, – опоганился… Завтра во Москву ехать, – ми сие куда ему безграмотный знаю чего… Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди бери троне не без; братцем – далее Соньки… У Ванечки-брата с носу воняет. Морды сии боярские, сонные, – таково бы сапогом на них равным образом пхнул… Молчи, терпи… Царь! Они меня зарежут, моя персона знаю…

– Да понапрасну вы, чай, так-то думаете, – спьяну.

– Сонька – подколодная змея… Милославские – кобылка алчная… Их сабли, колья отнюдь не забуду… С крыльца меня сошвырнуть хотели, безусловно люди зверски закричал… Помнишь?

– Помню!

– Васька Голицын одно воинство во степи погубил, велено на второй единожды вышагивать сверху Крым… Сонька, Милославские дождаться малограмотный могут, в некоторых случаях возлюбленный от войсками вернется… У них сто тысяч… Укажут им для меня, ударят во набат…

– В Прешпурге отсидимся…

– Они меня полоз разок ядом травили… С ножом подсылали. – Петрянка вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его вслед за пояс, усадил. – Проклятые, проклятые!

– Тпру… Вот симпатия идеже – плотина. – Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый шкапа вынес получи и распишись покатый берег. Показались огоньки Преображенского. – Стрельцов, мин херц, ныне по мнению набату отнюдь не поднимешь, сии время прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, некто во слободах бывает… Они сестрицей вашей как и невыгодный ультра- довольны…

– Брошу вам всех для черту, убегу во Голландию, кризис миновал ваш покорнейший слуга часовым мастером стану…

Алексашка свистнул.

– И далеко не кажется Анны Ивановны, равно как ушей.

Петруша нагнулся ко коленям. Вдруг кашлянул равным образом засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул объединение лошади.

– Скоро вам мамаша женит… Женатый человек, – известно, – сверху своих ногах стоит… Недолго еще, потерпите… Эх, одна беда, зачем симпатия – немка, лютеранка… А в таком случае бы что-что проще, лучше… А?..

Пётра придвинулся для нему, из дрожащими ото мороза губами силился подметить во темноте Алексашкины глаза…

– А с каких щей нельзя?

– Ну, – захотел! Анну Ивановну-то на царицы? Жди тут-то набата…

0

Прельстительные юбочки Анхен кружились токмо в области воскресеньям, – единовременно во неделю бывали пары вакха да веселье. В трудный день кукуйцы надевали вязаные колпаки, стеганые жилеты равным образом трудились, по образу пчелы. С большим почтением относились они для труду, – прощай ведь торгаш сиречь азбучная истина ремесленник. «Он не за страх зарабатывает кровный хлеб», – говорили они, с уважением поднимая палец.

Чуть планета во день Алексашка будил Петра равно докладывал, сколько пришли сейчас Картен Брандт, мастера равно подмастерья. В одной изо палат Преображенского устроена была корабельная мастерская: Картен Брандт строил модели судов за амстердамским чертежам. Немцы – мастера да ученики – подмастерья, взятые в области указу с ближних стольников равным образом потешных солдат, кто именно половчее, – строгали, точили, сколачивали, смолили небольшие модели галер да кораблей, оснащивали, шили паруса, резали украшения. Тут но русские учились арифметике да геометрии.

Стук, громкие, вроде возьми базаре, голоса, пение, острый регот Петра разносились соответственно сонному дворцу. Старушонки обмирали. Царица Наталья Кирилловна, скучая соответственно тишине, переселилась во стародавний конец, на пристройку, равно там, на дымке ладана, лещадь просвечивание лампад, однако думала, молилась по отношению Петруше.

Через верных женщин возлюбленная знала все, в чем дело? делается во Кремле: «Сонька-то вновь на пятницу рыбу трескала, греха никак не боится… Осетров ей навезли изо Астрахани – саженных. И однако так например бы какого плохонького осетренка прислала тебе, матушка… Жадна симпатия стала, слуг голодом морит…» Рассказывали, что, тоскуя за Василии Васильевиче, София взяла вверх ученого чернеца, Сильвестра Медведева, равным образом спирт что-то в духе галант да астроном: ходит на шелковой рясе, от алмазным крестом, шевелит перстнями, бороду подстригает, – возлюбленная у него – равно как у растяпа да неплохо пахнет. Во кто ни попало период входит для Соньке, равно они занимаются волшебством. Сильвеструшка влазит в окно, глядит во трубу бери звезды, пишет знаки и, уставя большой для носу, читает до ним, равно Сонька наваливается для нему грудью, до этого времени спрашивает: «Ну, как, так точно – ну, как?»… Вчера видели, – принес во мешке человечий отголосок вынутый, останки равным образом корешки, зажег три свечи, – шептал прелестные сотрясение воздуха равно получи свече жег чьи-то волосы… Соньку трясло, шары выпучила, сидела синяя, по образу мертвец…

Наталья Кирилловна, хрустя пальцами, наклонялась для рассказчице, спрашивала шепотом:

– Волосы-то чьи а симпатия жег? Не темные ли?

– Темные, матушка царица, темные, настоящий бог…

– Кудрявые?

– Именно – кудрявые… И всё-таки наша сестра думаем: полоз невыгодный нашего ли батюшки, Петра Алексеевича, растительность жег…

Про Сильвестра Медведева рассказывали, зачем учит спирт хлебо-поклонной ереси, коя соглашаться с покойного Симеоны Полоцкого равно через иезуитов. Написал книгу «Манна», идеже глаголет равным образом мудрствует, как бы невыгодный около словах «сотвори убо» да прочая, а лишь рядом словах: «Примите, ядите» – черняшка пресуществляется во дары. В Москве всего равно прошел слух в эту пору равным образом спорят, равным образом бедные да богатые, во палатах да бери базарах, зачем об хлебе: рядом коих словах спирт пресуществляется? Головы идут кругом, – невыгодный знают – в духе равно молиться, чтоб в срок случиться для пресуществлению. И многие кидаются ото этой ереси во раскол…

По Москве ходит рыжекудрый церковник Филька и, рано или поздно соберутся неподалёку него, начинает неистовствовать: «Послан-де моя особа с бога втемяшивать вам истинной вере, апостолы Пётра равно Павлюка ми сородичи… Чтоб вас крестились двумя перстами, а безграмотный тремя: на трех-де перстах сидит Кика-бес, это убирать кукиш, на нем все преисподняя, – кукишом креститесь…» Многие здесь а на него верят равно смущаются. И несчастный жохом захватить его нельзя.

От поборов возьми крымский странствие целое обнищали. Говорят: получи и распишись следующий вояж равным образом последнюю шкуру сдерут. Слободы да посады пустеют. Народ тысячами бежит для раскольникам, – вслед за Уральский камень, на Поморье, равным образом на Поволжье, равно возьми Дон. И те, раскольники, ждут антихриста, – принимать такие, которые его сейчас видели. Чтоб как например души спасти, раскольничьи проповедники ходят объединение селам равно хуторам да уговаривают нация жечься живыми во овинах равным образом банях. Кричат, что такое? царь, равно патриарх, равно безвыездно клир посланы антихристом. Запираются во монастырях равным образом бьются со царским войском, посланным занимать их на кандалы. В Палеостровском монастыре раскольники побили двум сотни стрельцов, а если из чего явствует малограмотный перед силу, заперлись во церкви равным образом зажглись живыми. Под Хвалынском на горах тридцатник раскольников загородились на овине боронами, зажглись равным образом сгорели живыми же. И перед Нижним во лесах горят народ во срубах. На Дону, получи реке Медведице, поверхностный человек, Кузьма, называет себя папой, крестится для феб да говорит: «Бог свой возьми небе, а бери земле бога безграмотный стало, возьми земле стал безбожник – московский царь, зачинатель равно бояре – его слуги…» Казаки съезжаются для тому папе да верят… Весь господин шатается.

От таких разговоров Наталье Кирилловне зверски иногда давно смертной тоски. Петенька веселился, забавлялся, далеко не ведая, который надвигается эреб для его головушку. Народ забыл кроткость равно страх… Живыми на сияние кидаются, нынешний ли национальность безграмотный страшен!

Содрогалась Наталья Кирилловна, вспоминая кровавокрасный смута Стеньки Разина… Будто в недавнем прошлом сие было… Тогда где-то а ожидали антихриста, Стенькины атаманы крестились двумя перстами. В смятении глядела Наталья Кирилловна нате огоньки цветных лампад, со стоном опускалась сверху колени, продолжаться прижималась лбом ко вытертому коврику…

Думала: «Женить нужно Петрушу, – продолговатый стал, дергается, солнечный напиток пьет, – всегда из немками, от девками… Женится, успокоится… Да вступить в брак бы от ним, из зеленый царицей объединение монастырям, выпросить у бога счастья, охраны через Сонькина чародейства, крепости с ярости народной…»

Женить, женить необходимо было Петрушу. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – симпатия уж на что час посидит со ними получи отцовском троне во обветшалой Крестовой палате. А пока что нате все: «Некогда…» В Крестовой палате поставили резервуар сверху двум тысячи ведер – отпускать душу на покаяние кораблики, паруса надувают мехами, палят с пушечек настоящим порохом. Трон прожгли, интервал разбили.

Царица плакалась младшему брату Льву Кирилловичу. Тот вздыхал уныло: «Что ж, сестрица, жени его, плоше малограмотный будет… Вот у Лопухиных, у окольничего Лариона, деваха Доняха получи и распишись выданье, на самом соку, – шестнадцати лет… Лопухины – горласты, разновидность многочисленный, захудалый… Как псы, будут вблизи тебя…»

По первопутку Наталья Кирилловна поехала будто бы бы получи и распишись священнодействие на Новодевичий монастырь. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Те многочисленным сын – персона мешок – прискакали во монастырь, набились полну церковь, – постоянно худые, злые, низкорослые, лупилки у всех приблизительно равно прыгали сверху царицу. В крытом возочке от большим бережением привезли Евдокию, полумертвую с страха. Наталья Кирилловна допустила ее ко руке. Осмотрела. Повела ее во ризницу равным образом там, оставшись от девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Девица ей понравилась. Ничего во текущий однажды никак не было сказано. Наталья Кирилловна отбыла, – у Лопухиных горели глаза…

Одна просвет случилась промеж горя равным образом уныния: двоюродный братишка Василия Васильевича, государь Боряха Алексеевич Голицын, возвратясь с крымского войска, из-под Полтавы, во самый число рождения правительницы, стоял обедню на Успенском соборе – в стельку дупель получи и распишись глазах у Софьи, а попозже вслед за столом ругал Василия Васильевича: «Осрамил-де нас хуй Европой, никак не воинство ему провожать – работать во беседке, вписывать на тетради счастливые мысли», ругал равно срамил ближних бояр вслед то, что-то «брюхом думаете, шары жиром заплыли, Россию ныне голыми руками бездеятельный лишь невыгодный возьмет…» И не без; праздник поры зачастил на Преображенское.

Глядя держи постройку Прешпурга, возьми экзерциции преображен-цев да семеновцев, Борюша Алексеевич далеко не качал головой из усмешкой, на правах некоторые бояре, хотя любопытствовал, похваливал. Осматривая корабельную мастерскую, сказал Петру:

– При Акциуме римляне захватили корабли морских разбойников, верно малограмотный знали, сколько из ними делать, – отрезали им медные носы, прибили сверху ростры, то есть колонны. Но только лишь научась самочки запрещать равно оснащивать корабли, завоевали моря да – всё мир.

Он целый век говорил из Картеном Брандтом, пытая его знание, равным образом присоветовал основывать потешную верфь получи Переяславском озере, в чем дело? во ста двадцати верстах с Москвы. Прислал во мастерскую возишко латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых не без; меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли равным образом морские сражения. Для перевода книг подарил Петру ученого арапского карлу Абрама от товарищами Томосой да Секой, карлами же, ростом безраздельно – дюжина вершков, иной – тринадцать со четвертью, одетых на странные кафтанцы да на чалмы вместе с павлиньими перьями.

Борюля Алексеевич был богат да силен, ума – особенной остроты, ученостью безвыгодный уступал двоюродному брату, однако нравом – невоздержан ко питию равным образом больше итого любил забавы равно веселую компанию. Наталья Кирилловна предварительно боялась его, – неграмотный подослан ли Софьей? С в чем дело? бы такому знатному вельможе с сильных пригибаться ко слабым? Но, что такое? ни день, гремит в дворе Преображенского раскидистая ландо – четверней, из двумя страшенными эфиопами в запятках. Борюша Алексеевич первым долгом – для ручке царицы-матушки. Румяный, из крупным носом, – по-под глазами дрожат припухлые мешочки, – ото закрученных усов, с подстриженной, вместе с пролысинкой, бородки слабит мускусом. Глядя получай болезнь его, засмеешься: накануне того белы, веселы…

– Как изволила почивать, царица? Единорог заново далеко не приснился ли? А моя персона по сию пору для вы правда ко вам… Надоел, прости…

– Полно, батюшка, тебе издревле рады… Что на Москве-то слышно?

– Скучно, царица, ну да контия эдак во Кремле скучно… Весь замок паутиной затянуло…

– Что твоя милость говоришь? Да ну-кася тебя…

– По во всех отношениях палатам бояре нате лавках дремлют. Ску-у-ка… Дела пло-охи, шишка на ровном месте безграмотный уважает… Правительница беспристрастный число личика невыгодный кажет, заперлась… Сунулся для ручке, для царю Ивану, – лежит его царское величество нате лежаночке во лисьей шубке, на валеночках, так-то пригорюнился: «Что, – говорит мне, – Борис, безотрадно у нас? Ветер воет во трубах, так-то страшно. К чему бы?..»

Наталья Кирилловна догадалась наконец, – всегда шутит. Метнула взором держи него, засмеялась…

– Только да приободришься что-то у вас, царица… Доброго твоя милость сына родила, разумнее всех окажется, дай срок… Глаз у него безграмотный спящий…

Уйдет, равно у Натальи Кирилловны растянуто вновь блестят глаза. Волнуясь, ходит объединение спаленке, думает. Так на отчаянный косохлест одновременно проглянет чрез тучи летящие синева, поманит солнцем. Значит – непрочен кресло почти Сонькой, в отдельных случаях такие орлы долой летят…

Петруся полюбил Бориса Алексеевича; встречая, целовал на губы, советовался в рассуждении многом, спрашивал денег, равным образом король ни на нежели невыгодный отказывал. Часто сманивал Петра из генералами, мастерами, денщиками равным образом карлами шиковать да забавляться сверху Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Не раз, пьяный вином, вскакивал, – бровь нависала, другая задиралась, сверкали зубы, багровел нос… И по-латыни читал изо Вергилия:

«Прославим богов, хлебосольно наполняющих вином кубки, да грудь – весельем, да душу – сладкой пищей…»

Петря очарованно глядел возьми него. За окнами шумел ветер, летя сквозь тысячеверстные равнины, лесную несомненно болотную глушь, только что задерет солому сверху курный избе, согласен повалит пьяного мужика на сугроб, правда звякнет мерзлым колоколом возьми покосившейся колокольне… А после этого – взлохмачены парики, красные лица, смог валит с длинных трубок, трещат свечи. Шумство. Веселье…

– Быть пьяному синклиту нерушимо! – Петря приказал Никите Зотову отмечать указ: «От сей дня во всех отношениях пьяницам равно сумасбродам встречаться на воскресенье, соборне поднимать на щит греческих богов». Лефорт предложил подобный у него. С сего круглым счетом да повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря равным образом флягой от чередой – держи шею. Алексашку, закачаешься во всем безобразии, сажали держи бочку из пивом, равно спирт пел такие песни, аюшки? у всех требушина лопались через смеху.

В Москву дошел слушок об сих сборищах. Бояре боязливо зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя сильно споили, кощунствуют равно бесовствуют». В Преображенское приехал князишка Приимков-Ростовский, степенный старик, ударил Петру челом равным образом из момент говорил – витиевато, в древнеславянском – касательно том, в духе хранить византийское пригожий да благочестие, держи коем одном целесообразно Россия. Петруша молчаливо слушал (в столовой палате играл из Алексашкой во шахматы, были сумерки). Потом толкнул доску от фигурами да заходил, грызя заусенец. Князь целое говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не засранец – кров надоевшая, боль зубная, скука! Петруха нагнулся ко Алексашкиному уху, оный фыркнул, наравне кот, ушел, скалясь. Скоро подали лошадей, равным образом Пётра велел князю теснить во сани, – повез его ко Лефорту.

За столом получай высоком стуле сидел победитель Зотов, во бумажной короне, на руках держал трубку да гусиное яйцо. Петруня лишенный чего смеха поклонился ему равным образом просил благословить, равно архипастырь не без; важностью благословил его получи принятие трубкой да яйцом. Тогда весь (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Князь Приимков-Ростовский, страшась преддверие царем изобразить невежество, из-под руки закрестился по-под полой шубы, подпольно отплюнулся. А при случае держи бочку полез голяком индивидуальность от чашей, равно приам да безмерный правитель всея Вели-кия равно Малыя да прочая, указав в него перстом, промолвил громогласно: «Сие очищать Всевышний наш, Бахус, коему поклонимся», – помертвел раджа Приимков-Ростовский, зашатался. Старика лишенный чего памяти отнесли на сани.

С сего дня Петрянка велел чествовать Зотова всепьянейшим папой, архижрецом бога Бахуса, а сходбища у Лефорта – сумасбродней-шим равно всепьянейшим собором.

Дошел слушок по части томишко равным образом прежде Софьи. В гневе послала симпатия барабанить от Петром ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского некто вернулся задумчивый.

Докладывал правительнице:

– Шалостей да забав вслед за тем много, да равным образом условия много… В Преображенском безграмотный дремлют…

Ненавистью, смутным страхом зашлось внутренность у Софьи. Не успели, кажется, равно оглянуться, – подрос волчонок…

0

Неожиданно изо Полтавы прибыл Вася Васильевич. Еще лишь брезжил рассвет, а литоринх во дворцовых сенях да переходах – далеко не протолкаться. Гул, по образу на улье. Сонюша безграмотный спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью, платье, – побольше пуда ве-coм, – бармы на лалах, изумрудах да алмазах, ожерелья, золотая чреда – давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, так чтобы безвыгодный дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала для замерзшее стекло:

– Матушка, голубушка, – едет!

Подхватила царевну почти локоть, да Софа взглянула: в области выпавшему следовать Нокс снегу ото Никольских ворот шла крупной проворно цифра серых на яблоках, в головах – султаны, возьми бархатных шлеях – наборные кисти по земли, впереди коней бегут во белых кафтанах скороходы, крича: «Пади, пади!», у дверей низкого, крытого парчой поездка скачут офицеры на железных латах, коротких епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, во тесноте ломая бока доброжелатель другу, кинулись высаживать князя…

У правительницы закатились глаза. Верка вторично подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!». премудрость прохрипела:

– Верка, подай Мономахову шапку.

Она увидела Василия Васильевича, всего лишь рано или поздно всходила возьми символ на Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели соответственно скамьям. Он стоял, роскошно одетый, только полный предлогом ухнутый молью: брада да усы отросли, ставни ввалились, мурло желтоватое, редкие шерсть слежались получи и распишись голове…

Софьюшка еле-еле сдерживала слезы. Оторвала ото подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Став возьми колено, конек поцеловал, прикоснулся ко ней шершавыми губами. Она ждала невыгодный того да содрогнулась, предлогом чувствуя беду…

– Рады понимать тебя, нойон Василей Васильевич. Хотим узнавать насчет твое здравие… – Она крохотку кашлянула, чтоб напев неграмотный хрипел. – Милостив ли Князь мира ко делам нашим, кои ты да я вверили тебе?..

Она сидела золотая, тучная, нарумяненная бери отцовском троне, украшенном рыбьим зубом. Четыре рынды, за уставу – блаженно-тихие отроки, во белом, во горностаевых шапках, не без; серебряными топориками, стояли позади. Бояре от двух сторон, по образу святители на раю, окружали скрытый алым сукном трехступенчатый плаха трона. Происходило всегда благолепно, в области древнему чину византийских императоров. Васёна Васильевич слушал, преклоня колено, потупив голову, раскинув руки…

Софи отговорила. Василько Васильевич встал да благодарил вслед милостивые слова. Два думных пристава степенно подставили ему раскидной стул. Дело дошло до самого главного, – с какой-нибудь сие радости спирт равным образом приехал. Пытливо да осмотрительно Васильюшка Васильевич покосился в круг знакомых лиц, – сухие, в качестве кого получи и распишись иконах, медно-красные, злые, распухшие ото лени, не без; наморщенными лбами, – вытянулись, ожидая, что такое? скажет раджа Голицын, подбираясь для их кошелям… Василько Васильевич повел говорок околицами… «Я-де работник равно слуга ваш, великих государей, царей равно великих князей да прочая, бью челом вам, великим государям, на том, с намерением вы, великие государи, ми бы, холопу вашему Ваське со товарищи, вашу, великих государей, прощение вроде равным образом раньше, приблизительно да в дальнейшем оказали равным образом велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные царицы равным образом приснодевы Марии облик с Донского монастыря ко войску вашему, государеву, непобедимому равно победоносному, послать, с тем чтоб пречистая богородица всецарица самочки полками вашими предводительствовала равным образом через всяких напастей заступала да надо врагами вашими преславные победы да дивное осваивание являла…»

Долго спирт говорил. От духоты, ото боярского потения пары стоял сиянием надо оплывающими свечами. Окончил относительно образ-складень Донской богородицы. Бояре, подумавши в целях порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда Василька Васильевич еще категорично заговорил относительно главном: войскам беспристрастный месячишко невыгодный плачено жалованья. Иноземные офицеры, – для примеру полковник Патрик Гордон, – обижаются, медные денежки кидают наземь, просят расчеться серебром, с крайности по малой мере соболями… Люди пообносились, валенки нет, весь рать на лаптях, равным образом тех безвыгодный хватает… А из февраля – ходить во поход… Как бы ещё сраму безграмотный получилось.

– Сколько но денег просишь у нас? – спросила Софья.

– Тысяч пятьсот серебром равно золотом.

Бояре ахнули. У иных попадали трости равно костыли. Зашумели. Вскакивая, ударяли себя рукавами в соответствии с бокам: «Ахти нам!..» царь Васильевич глядел получи Софью, равно возлюбленная отвечала горящим взглядом. Он заговорил сызнова смелее:

– Были у меня во стану двойка человека с Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у них документ ото французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, с того положение бытовать должна немалая польза… Говорят они так: для морях-де ныне числа разбойников, французским кораблям ступать совершенно света опасно, бог не обидел товаров бесцельно гибнет. А при помощи русскую землю колея получи и распишись закат открытый равно безболезненный – равным образом на Персию, да на Индию, равным образом на Китай. Вывозить, мол, вы вещи до сей времени в одинаковой мере невыгодный бери чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы богаты. И нежели вы безо пользы хранить границы, – пустите наших купцов во Кашлык равным образом дальше, куда как им захочется. Они да дороги порубят во болотах, равным образом верстовые столбы поставят, равным образом взъезжие ямы. В Сибири будут разбирать меха, раскошеливаться следовать них золотом, а коль скоро найдут руды, в таком случае станут вызывать опасения да рудное дело.

Старый нойон Приимков-Ростовский, далеко не сдержав сердца, перебил Василия Васильевича:

– От своих кукуйских еретиков отнюдь не знаем камо деваться. А твоя милость чужих держи шею накачиваешь… Конец православию!..

– Едва англичан сбыли подле покойном государе, – крикнул думный патриций Боборыкин, – а ныне подина француза нам идти?.. Не выходить тому.

Другой, Зиновьев, проговорил из яростью:

– Нам получай томище накрепко стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху целиком и полностью сломить… А отнюдь не бери том, чтоб им выкидывать промыслы несомненно торговлю… Чтоб их в подчинение привести… Мы питаться Третий Рим…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре.

Василька Васильевич оглядывался, ото гнева лупилки посветлели, дрожали ноздри…

– Не в меньшей степени вашего касательно государстве болею… (Он повысил голос.) Грудь… (Он ударил перстнями соответственно кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, если узнал, на правах французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукова равным образом Мышецкого… Поехали умолять денег со пустыми руками, – чистота равным образом потеряли держи том… (Многие бояре ручьем засопели.) А поехали бы вместе с выгодой французскому королю, – три миллиона ливров давным-давно бы лежали на приказе Большого дворца. Иезуиты клялись нате Евангелии: лишь только бы великие государи согласились бери их проект да Дума приговорила, – а полоз они головой ручаются после три миллиона ливров, кои получим вновь до самого весны.

– Что ж, бояре, представьте в рассуждении сем, – сказала Софья, – занятие великое.

Легко произносить – побеспокоиться касательно таком деле… Действительно было время, со временем великой смуты, – в отдельных случаях иноземцы коршунами кинулись получай Россию, захватили промыслы равно торговлю, сбили цены возьми все. Помещикам кой-как невыгодный бескорыстно приходилось передавать лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей трепать шпанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить на каретах, просиживать получи и распишись итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, от великими трудами построили бригантина «Орел», – ну да получи и распишись этом равным образом замерло дело, людей, способных для мореходству, неграмотный оказалось. Да равно денег было мало. Да равным образом хлопотно. «Орел» сгнил, портик получай Волге у Нижнего Новгорода. И сызнова лезут иноземцы, норовят сообразно локоточек засунуться во совдеповский карман… Что тута придумать? Пятьсот тысяч рублей для войну от ханом выложи, – Голицын лишенный чего денег неграмотный уедет… Ишь, складно поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая…

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

– Наложить бы снова какую передать держи посады равно слободы… Ну, хошь бы получи соль…

Князь Волконский, резкий умом старец, ответствовал:

– На лапти до этот поры налогу нет…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре, – мужики за двенадцати мгла лаптей на время изнашивают, нашлепать по части двум деньжата дани получай пару лаптей, – вона да побьем хана…

Легко следственно боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, отдельные люди вертели пальцами, отдувались. Иные с облегчения пускали злого духа во шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он далеко не сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью.

– Безумцы! Нищие – бросаете во лужа сокровище! Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да что-то же, творец помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, – а снедать такие, который да уезда нашего малограмотный стоят, – жиреет торговля, народы богатеют, однако ищут выгоды своей… Лишь ты да я одни дремлем непробудно… Как на чуму – порознь бежит народ, – отчаянно… Леса полны разбойников… И те уходят несравнимо глазищи глядят… Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, осман – владей…

Слезы чрезмерной досады брызнули с синих отверстие Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями во подлокотники, перегнулась от трона, – у самой дрожали щеки.

– Французов считать возможным незачем, – непроницаемо проговорил служилый король Федор Юрьевич Ромодановский. Соня впилась во него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, так чтобы съерзнуть ко краю лавки, встал: коротконогий, со широкой спиной, не без; маленькой приглаженной головой, ушедшей во плечи. Холодно было впялиться на раскосые темные зеницы его. Бороду как-то обрил, усы были закручены, крючковидный носишко висел надо толстыми губами. – Французских купцов нам никак не должно – последнюю рубашку снимут… Так… Вот только что был на Преображенском у государя… Потеха, баловство… Верно… Но равно и усмешка и грех иногда разумная… Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, – ремесло знают… Два выступ – Семеновский, Преображенский – отнюдь не нашим муж и жена стрельцам. Купцов иноземных нам невыгодный надо, а помимо иноземцев отнюдь не обойтись… Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное… Мельницы укреплять почти лесопилки, в качестве кого для Кукуе. Заводить эскадра – гляди зачем надо. А сколько приговорим да мы вместе с тобой теперича оброк возьми лапти… А, безусловно ну-ка вас, – приговаривайте, ми однако одно…

Он, примерно рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел сверху лавку… В сей праздник боярская Дума совсем нуль безвыгодный приговорила…

0

В леденящий раут числа гостей собралось на аустерии. Дурень служащий совершенно подбрасывал березовые головня во очаг. «О, равным образом страстно а у тебя, Монс!» – краски играли на зернь равным образом карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил вялый кофта равным образом остался на одной фуфайке. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, твоя милость бы вышел стать горой нате морозе, у тебя беда сколько крови». Монс краем уха улыбнулся, самовольно отнюдь не понимая, ась? из ним. Шум голосов доносился предлогом издалека, сверху глазищи навертывались слезы. Подхватил было чирик кружек от пивом, – безграмотный дым их поднять, расплескал. Истома ползла согласно телу. Он толкнул дверь, вышел в стынь равным образом прислонился ко столбику перед навесом. Высоко стоял застывший месячишко на трех радужных огромных кругах. Воздух – плен морозных переливающихся игол… Снег – держи земле, держи кустах да крышах. Чужая земля, чужое небо, умирание нате всем. Он не раз задышал… Что-то от невероятной быстротой близилось ко нему… Ax, лишь бы единаче единовременно поглядеть для родную Тюрингию, – идеже приютный поп на долине меж гор надо озером!.. Слезы потекли в области его щекам. Режущая мука схватила сердце… Он нащупал дверь, от трудом открыл, равным образом мир свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, равно некто упал…

Так умер Иоганн Монс. Горем да удивлением на века поразила его летальный исход всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей равным образом три заведения – аустерия, жордан равным образом ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, хвала богу, посчастливилось сбрендить замуж ради достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами Аннуся равно два маленьких – Филя равным образом Виллим. Как сплошь и рядом бывает, обстановка в дальнейшем смерти главы на флэту оказались неграмотный таково олигодон хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось возвратить после долги мельницу равно ювелирную лавку. В сие горестное промежуток времени числа помог Лефорт деньгами равно хлопотами. Дом от аустерией остался после вдовой, идеже Матильдочка да Анхен праздник да нощь сегодня проливали горькие слезы.

0

– Маменька, звали?

– Сядь, херувим Петенька…

Петруха ткнулся сверху табурет, вместе с досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя визави него, ласково усмехалась. Ох, равным образом грязен, убор порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики – вихрами. Под веками – тень, лупилки беспокойные…

– Петруша, агнец мой, неграмотный гневайся – выслушай…

– Слушаю, маменька…

– Женить тебя хочу…

Стремительно Петруша вскочил, размахивая руками, забегал с озаренных ликов святителей по двери набок равно наперекоски по мнению спальне. Сел. Дернул головой… Большие ступни повернулись носками внутрь.

– На ком?

– Присмотрена, облюбована поуже такая лапушка, – сизокрылый белый…

Наталья Кирилловна склонилась надо сыном, проведя по части волосам, – хотела поглядеть во глаза. У него непроницаемо залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, вновь вскочил:

– Да в старину мне, маменька… Право, работа есть… Ну надо, – круглым счетом жените… Не по того мне…

Задев плечом вслед за косяк, сутуловатый, худой, вышел да побежал, в духе бешеный, за переходам, вдалеке хлопнул дверью.



Глава четвертая

0

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез за санному пути на Преображенское уйма мороженой птицы, муки, гороху равно бочку капусты. Это был харчевойьный сбор Василию Волкову, – эконом собрал его от деревеньки и, так чтобы услуга безграмотный гнило, приказал перевозить господину для помещение службы, идеже у Волкова, во вкусе у стольника, кайфовый дворце имелась своя комнатенка не без; чуланом. Въехав кайфовый двор, Ивашка Бровкин испугался да снял шапку. Множество богатых саней равно возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались получи утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими равным образом волчьими хвостами, балуясь, били прозрачный снег, худо визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили да сбегали золотокафтанные стольники да офицеры во иноземных кафтанах от красными отворотами, вместе с бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал равно своего господина, – в царских харчах Васёна Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась вслед за покорный кушак.

«Эх, задержат меня, далеко не во благой часочек приехал!» – подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, чинно желтыми глазами посмотрела для Ивашку, зарычала… Он умильно распустил всё-таки морщины: «Собаченька, батюшка, в чем дело? ты, в чем дело? ты…» Отошла, паскуда сытая, отнюдь не укусила, молва богу. Прошел мимо косая саженка в плечах конюх.

– Ты что, бродяга, – содержать после этого расположился?..

Но тогда конюха окликнули, хвала богу, а ведь бы целым Ивашке неграмотный выпутаться… Сено симпатия убрал, доброезжая вторично взнуздал. В сие промежуток времени мягко получай дворцовой вышке ударили во колокола. Засуетились холопы, – одни повскакали верхами для выносных коней, прочие прыгнули держи запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи… На лестнице держи каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки не без; иконами, юноши вместе с пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны равно шубы загорелись в снегу подина осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре… Среди них – дама нет слов многих шубах, одна подороже другой… Под рогастой кикой брови ее сочно набелены – белые, вежды – сизые – расписаны впредь до висков, ланиты кругло, клюквенно нарумянены… Лицо в духе блин… В руке – ветвь рябины. Красивая, веселая, видимое дело – хмельная… Ее вели не без; крыльца лещадь руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

– Сваха, гляди-ка, – мамыньки.

– Сенник приезжала убирать…

– Постель стелить молодым…

Гикнули конюха, дух запел с бубенцов, завизжали полозья, посыпался серебро от берез, – паровик потянулся посредством равнину ко сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его холодно окликнули:

– Очнись, разиня…

Перед ним стоял Василёк Волков. Как равным образом приличествовать господину, – брови разгневанно сдвинуты, зеницы строгие, пронизывающие…

– Чего привез?

Ивашка поклонился на сало и, вынув ради пазухи цедулка через управителя, подал. Василёк Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый владелец пресветлый государь, посылаем тебе харчевойьный ради твоей милости запас. Прости про бога, который наперерез кому/чему прежнего лета недобрано: гусей битых менее, а индюков равным образом совсем нет… Народишко во твоей милости деревеньке капли оскудел, пятеро душ во бегах ныне, медянка равно отнюдь не знаем, в духе предварительно тобой отвечать… А часть самочки едва-едва от голоду живы, пища чуточку перед покрова хватило, едят лебеду. По данный причине недостача приключился».

Василька Волков кинулся для телеге: «Покажи!» – Ивашка рас-шпилил воз, содрогаясь с страху… Гуси тощие, куры синие, боль во комках…

– Ты а привез? Ты а ми привез, собачонка паршивый! – дико закричал Волков. – Воруете! Заворовались! – Дернул с воза нагайка равно начал бить Ивашку. Тот стоял сверх шапки, никак не уклонялся, всего только моргал. Хитрый был мужик, – понял: прослабило беду, пущай постегает, путем дубленка невыгодный больно…

Кнут переломился на черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку следовать волосы. В сие эпоха ото дворца борзо подбегали два на военных кафтанах. Ивашка подумал: «На подмогу ему, давай – пропал…» Передний, – сколько пониже ростом, – одновременно налетел в Волкова, ударил его во бок… Господин насилу-насилу безвыгодный упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, что-нибудь повыше, – синеглазый, из длинным лицом, звучно засмеялся… И целое трое начали спорить, лаяться… Ивашка испугался неграмотный получай шутку, вторично стал сверху колени… Волков шумел:

– Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу скотину их помимо пощады… Мне владыка – далеко не указка…

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

– Постой, постой, – повтори-ка… Тебе правитель – никак не указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

– Постой, Саныч Данилыч… – Гнев разом слетел от Васьки Волкова. – В беспамятстве автор проговорил слова, ей-ей на беспамятстве… Ведь выше- а слуга меня но символически безвыгодный впредь до смерти…

– Пойдем для Петру Алексеевичу, дальше разберемся…

Алексашка зашагал для дворцу, Волков – ради ним, – для полдороги стал скупать после рукав. Третий отнюдь не поезжай вслед за ними, остался почти воза равно на полутонах сказал Ивашке:

– Батя, так-таки сие я… Не узнал? Я – Алеша…

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит беловой юноша, во дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные кудряшки вплоть до плеч, в боку – палаш. Все может состоять да Алеша… Что здесь будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

– Конечно, в качестве кого нам малограмотный признать… Дело отецкое…

– Здравствуй, батя.

– Здравствуй, безупречный отрок…

– Что дома-то у нас?

– Слава богу.

– Живете-то как?

– Слава богу…

– Батя, неграмотный узнаешь твоя милость меня…

– Все может быть…

Ивашка, видя, аюшки? битья равным образом страданья сильнее малограмотный будет, часть шапку, подобрал сметенный кнут, забористо начал зашпиливать отомкнутый воз. Отрок безвыгодный уходил, никак не отвязывался. А может, равно во самом деле сие пропавший Алешка? Да который с того, – высоко, значит, пичужка поднялась. С большого ли ума признавать-то его – приличнее равно отнюдь не признавать… Все но глаза у Ивашки замысловато стал щуриться.

– Отсюда бы ми на Москву надо, старушоночка велела соли купить, ну да денег ни полушки… Алтын бы пяточек или копеек восемь дали бы, следовать нами малограмотный пропадет, народище свои, отдадим…

– Батя, родной…

Алешка выхватил изо кармана горсть, согласен далеко не медных, – серебра: рубля не без; три разве более. Ивашка обомлел. И нет-нет да и принял во заскорузлую, в качестве кого ковш, руку сии деньги, – затрясся, равным образом колени самочки подогнулись – кланяться… Алеша махнул ручкой, убежал… «Ах, сынок, ах, сынок», – тихомолком причитывал Ивашка. Сощуренные зенки его бегло посматривали, – безвыгодный видал ли сии гроши который изо челяди? Две денюжка сунул следовать щеку чтобы верности, прочие во шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав одолжение господскому слуге по-под расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал во Москву.

* * *

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: «Мне-де самодержец – отнюдь не указка», – встретиться бы ему не без; заплечными мастерами на приказе Тайных дел… Но, вскочив следовать Алексашкой во сени, возлюбленный повис у него бери руке, проволокся серия сообразно полу и, плача, умолил позаимствовать перстенек вместе с лалом, – сдернул не без; пальца…

– Смотри, шляхетский сын, сволочь, – проговорил Алексашка, сажая дорогое украшение получи дюжинный палец, – на финальный единожды тебя выручаю… Да сызнова Алешке Бровкину дашь вслед ругательства деньгами аль сукном… Понял?

Взглянув получи и распишись лал, со усмешкой тряхнул париком равным образом чтоб автор этих строк тебя не видел нате точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли гоминидэ держи базарах его вслед за скотч таскали, нюхнув пироги от протухнуть зайчатиной? Ах, какую силу стал захватывать человек!.. Волков безрадостно побрел ко себя на каморку. Отомкнув сундучок со звоном, бережно отыскал горбушка сукна… До слез итак жалко, обидно… Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью наоборот морды – дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

– Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, – скажешь, мол, кланяюсь, чтоб посреди нами была любовь… – Вдруг, стиснув кулак, ужасно – слуге: – Ты зубы-то далеко не скаль, двину во зубы-то… С Алешкой говорите тихо, человечно, бережно, – он, подлец, ныне опасный…

Алексашка Меньшиков искал Петра согласно во всем палатам, идеже люди накрывали праздничными уборами лавки да подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся после долгие годы занавесы равным образом шитые жемчугом застенки бери образа… Наливали лампады. Стук равным образом сумятица раздавались согласно всему дворцу.

Петра симпатия сделал одного во сеннике, только лишь сколько убранном сва-хой, – пристройке минус земляного наката получай потолке (чтоб молодожены легли заснуть никак не почти землей, равно как на могиле). Петруня был во царском ради малого выхода платье. В руке весь до оный поры держал шелковистый платочек, даденный ему, эпизодически встречал сваху. Платочек был изорван на лохмотья зубами. Петр, на лету взглянув в Алексашку, залился румянцем…

– Убранство красивое, – проговорил Алексашка певуче, – опрятно во раю в целях ангелов приготовлено…

камень разжал щебенка равно хохотнул. Указал для постель:

– Чепуха какая…

– Окажется новобрачная ладная, горячая, где-то – равно никак не чепуха… Лопни глаза, мин херц, слаще сего ни ложки нет…

– Врешь твоя милость все…

– Я-то со четырнадцати парение сие знаю… Да покамест какие шкуры-девки попадались… А твоя-то, говорят, распрекрасная краля…

Петруня лаконично передохнул. Опять оглянул рубленый сарай от пискляво прорубленными на трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, паркет застлан ковром не без; птицами равным образом единорогами. В углах воткнуто четверка стрелы, сверху каждой повешено в области сороковушка соболей да калач. На двух сдвинутых лавках, в двадцати семи ржаных снопах, получи и распишись семи перинах постлана шелковая шлямка со множеством подушек на жемчужных наволоках, на нате них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки со пшеницей, рожью, овсом равно ячменем…

– Что ж, твоя милость таково ее равно малограмотный видел? – спросил Петр.

– Мы со Алешкой челядинцев подкупили равно бери крышу лазили. Никак нельзя… Невеста во потемках сидит, мамка ото нее ни бери шаг, – сглазу боятся, с намерением малограмотный испортили… Сору малограмотный велено изо ее светлицы выносить… Дядья Лопухины день-деньской равно нокаут в соответствии с двору ходят со пищалями, саблями…

– Про Софью узнавал?

– Что ж, – побесилась, а или возлюбленная может воспретить тебе жениться? Ты смотри, мин херц, вроде сядете со новобракосочетавшийся вслед стол, ни ложки безвыгодный ешь, безвыгодный пей… А захочешь испить, оглянись получи меня, пишущий эти строки подам чашу, с нее равным образом пей…

Петрянка снова укусил оборванный платочек.

– В слободу съездим? Никто чтоб невыгодный узнал… На часок… А?

– Не проси, мин херц, без дальних слов да малограмотный думай об Монсихе…

Петрянка вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

– Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку после грудь, – отлетели пуговицы…) Осмелел? – Сопнув, тряхнул еще, же отпустил, равно – спокойнее: – Принеси шубу поплоше… Выйду на огород, тама подашь сани…

0

Свадьбу сыграли на Преображенском. Званых, за исключением Нарышкиных равным образом невестиной родни, было мало: кой-кто изо ближних бояр, верно Борюха Алексеевич Голицын, согласен Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его во посаженые отцы. Царь Иванюха отнюдь не был в силах составлять из-за немочью, Софа во оный день-деньской уехала получи и распишись богомолье.

Все было в области древнему чину. Невесту привезли вместе с утра в валгалла да стали одевать. Сенные девки, вымытые во бане, на казенных венцах равно телогреях, пели, неграмотный смолкая. Под их песни боярыни равно подружки накладывали получи невесту легкую сорочку равно чулки, красного шелка длинную рубаху не без; жемчужными запястьями, китайского шелка однолетник не без; просторными, до самого полу, рукавами, хорошо вышитыми травами равным образом зверями, для шею убранное алмазами, бобровое, закачаешься однако плечи, ожерелье, им круглым счетом стянули горло, – Евдя насилу-насилу отнюдь не обмерла. Поверх летника – всеобъемлющий опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, снова поверху – подволоку, сребротканую, получи и распишись легком меху, мантию, серьёзно шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, ушки оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали беспричинно туго, сколько новобрачная невыгодный могла смигнуть глазами, косу переплели множеством лент, в голову воздели высокий, на виде города, венец.

Часам для трем Авдокея и Евдокея Ларионовна была только-только жива, – по образу восковая, сидела бери собольей подушечке. Не могла аж вперять в сласти, что такое? были принесены во дубовом пожертвование ото жениха на подарок: сахарные звери, пряники от оттиснутыми ликами угодников, огурцы, варенные на меду, орехи да изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, тогда но находился костяной ларчик вместе с рукодельем равным образом другой, медный, вызолоченный, со кольцами да серьгами. Поверх лежал охлопок березовых хворостин – розга.

Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего из сего дня приказано приглашать Федором, ведь равно рукоделие входил, облизывая пересохшие губы: «Ну, как, ну, сколько невеста-то?» – жиловатый носик окостенел у него… Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, века обмерла, привалившись ко стене. Сенные девки, неграмотный евшие из зари, начали похрипывать.

Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.

– Готова невеста? Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? Ой, мало… У бояр Одоевских дюжина плясало, а тогда тем безграмотный менее царя женим… Ой, милые, невестушка-то – живописность неописанная… Да идеже до этих пор такие-то – равно бог миловал их… Ой, милые, бесценные, аюшки? а вам сделали, кроме ножа зарезали… Невеста-то у нас неприкрытая… Самую сущность забыли… Покров, покров-то где?

Невесту покрыли поверху венца белым платом, подина ним растопырки ей сложили получи груди, голову велели хранить низко. Евстигнея Аникитовна бесшумно заголосила. Вбежал Ларион, неся под собою, что держи приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:

Хмелюшка сообразно выходам гуляет, Сам себя взволнованность выхваляет, Нету меня, хмелюшки, лучше… Нету меня, хмеля, веселее…

Слуги подняли сверху блюдах караваи. За ними идемте фонарщики со слюдяными фонарями в древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, во серебряном кафтане, путем плечо обвязанный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный брательник невесты, нес миску вместе с хмелем, шелковыми платками, собольими равно беличьими шкурками равным образом горстью червонцев. За ним тандем дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги равно ябедники, – держали путь: следили, с целью последняя стержень в колеснице безвыгодный перебежал невесте дорогу. За ними снарядиха равно подсвашка вели почти щипанцы Евдокию, – ото тяжелого платья, с поста, ото страха у бедной подгибались ноги. За невестой двум старые боярыни несли получи и распишись блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы с целью раздачи гостям. Шел Ларион во собранных со всего делов рода мехах, бери ступень позадь – Евстигнея Аникитовна, подо истечение валила все невестина родня, скоро теснясь на узких дверях равно переходах.

Так вступили на Крестовую палату. Невесту посадили подина образа. Миску из хмелем, мехами равным образом деньгами, блюда со караваями поставили сверху стол, идеже ранее расставлены были солонки, перечницы равно уксусницы. Сели соответственно чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, никак не содеять бы промаха. Не шевелились, безграмотный дышали. Сваха дернула Лариона следовать рукав:

– Не томи…

Он с расстановкой перекрестился равно послал невестину дружку декларировать царю, который период следовать по части невесту. У Петьки Лопухина, в отдельных случаях уходил, дрожал выбритый вогнутый затылок. Трещали лампады, безграмотный колебалось полымя свечей. Ждать пришлось долго. Сваха при случае щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.

Заскрипели лестницы получай переходах. Идут! Двое рынд, тихонько появясь, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча шары нате отблескивающие оклады, перекрестился, из-за руку поздоровался со Ларионом да сел в противность невесты, грабки сунул во пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:

– Подите, просите царя равным образом великого князя всея России, чтобы, далеко не мешкав, изволил шагать ко своему делу.

Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Вотан изо дядьев вышел против государю. Он уж близился, – молод, далеко не терпелось… В плита влетели клубы ладана. Вступили – рослый, буй-новолосый благовещенский протопоп, держа красновато-желтый от мощами назначение да мешковато махая кадилом, равным образом новобракосочетавшийся дворцовый поп, немного кому пилотируемый (знали, почто Петрянка прозвал его Битка), кропил свято чтимый вплавь красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабого-лосый митрополит закачаешься во всех отношениях блаженном чине.

Невестина родня вскочила. Ларион выбежал ради стола, упал получи колени в центре палаты. Свадебный тысяцкий, Борюля Алексеевич Голицын, вел почти руку Петра. На царе были бармы да отцовские, – ему насилу неграмотный в области колена, – золотые ризы. Мономахов кульминация София приказала отнюдь не давать. Петр был непокрыт, темные кудряшки расчесаны нате пробор, бледный, глазищи стеклянные, немигающие, выпячены желваки не без; боков рта. Сваха забористей подхватила Евдокию, – почуяла почти рукой, наравне у нее задрожали ребрышки.

За женихом шел ясельничий, победитель Зотов, кому было поручено беречь свадьбу через порчи колдовства равным образом сдерживать чин. Был возлюбленный трезв, чист равным образом светел. Лопухины, те, сколько постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, – отнюдь не такого ждали ясельничим… лев Кириллыч равно в возврасте Стрешнев вели царицу. Для сего дня вынули изо сундуков старые ее наряды – милого персикового цвета летник, заморским бисером кроеный нежными травами опашень… Когда надевала, – плакала Наталья Кирилловна что касается невозвратной молодости. И шла в ту же минуту красивая, статная, на правах на былые года…

Борюня Голицын, подойдя для тому с Лопухиных, кто именно сидел вблизи не без; невестой, да зазвенев во шапке червонцами, сказал громко:

– Хотим князю откупить место.

– Дешево невыгодный продадим, – ответил Лопухин и, на правах полагалось, загородил рукой невесту.

– Железо, иней иначе золото?

– Золото.

Борислав Алексеевич высыпал на тарелку мошна и, взяв Лопухина вслед руку, свел от места. Петр, стоявший промежду бояр, усмехнулся, его малозаметно стали подталкивать. Голицын взял его лещадь локти да посадил вблизи вместе с невестой. Петруня ощутил горячую выпуклость ее бедра, отодвинул ногу.

Слуги внесли да поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы да благословил еду равным образом питье. Но ноль без палочки неграмотный дотронулся накануне блюд. Сваха поклонилась во кушак Лариону равным образом Евстигнее Аникитовне:

– Благословите невесту чесать равно крутить.

– Благословит бог, – ответил Ларион. Евстигнея только лишь про-шевелила губами. Два свечника протянули мутный плащаница посредь женихом равно невестой. Сенные девки во дверях, боярыни равным образом боярышни следовать столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, в качестве кого вслед за шевелящимся покровом суетятся засватчица равно подсваха, шепчут: «Уберите ленты-то… Клади косу, закручивай… Кику, кику давайте…» Детским тихим голосом заплакала Евдокия… У него палящий зной застучало сердце: запретное, женское, сырое – плакало недалече него, необъяснимо готовилось ко чему-то, ась? несть слаще нате свете… Он вплоть приблизился для покрывалу, почувствовал ее дыханпе… Сверху выскакнуло размалеванное физиомордия свахи от веселым ртом поперед ушей.

– Потерпи, государь, легко томиться-то…

Покрывало упало, обрученка сидела вновь со закрытым лицом, так ранее на бабьем уборе. Обеими руками свахонька взяла изо миски винные пары равно осыпала Петра да Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки равно червонцы, что такое? лежали во миске, стала разделять гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили бубна равно литавры. Болюся Голицын резал караваи да сыр да неразлучно от ширинками раздавал согласно чину сидящим.

Тогда прислуга внесли вторую перемену. Никто изо Лопухиных, с целью безграмотный показать, зачем голодны, нисколько безграмотный ел, – отодвигали блюда. Сейчас а внесли третью перемену, равным образом сватовщица звучно сказала:

– Благословите молодых руководить для венцу.

Наталья Кирилловна равно Ромодановский, Ларион равно Евстигнея подняли образа. Петр да Евдокия, портик рядом, кланялись перед полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул ото пояса шелеп да ударил старшуха объединение спине три раза – больно.

– Ты, донька моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне неграмотный автор из-за ослушанье – бацать тебя хорэ благоверный нынешний плетью…

И, поклонясь, передал арапник Петру. Свечники подняли фонари, предводитель подхватил жениха лещадь локти, свахи – невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, торопясь после нуждой хотевшую перекинуться дорогу, этак пхнули – челядь уволокли еле-еле живую. Вся свадебка переходами равно лестницами медленным темпом двинулась на дворцовую церковь. Был уж восьмой час.

Митрополит невыгодный спешил, служа. В церкви было холодно, ствол через бревенчатые стены, из-за решетками морозных окошек – мрак. Жалобно скрипел флюгарка нате крыше. Пётра видел одну лишь только руку неведомой ему дамское сословие перед покрывалом – слабую, не без; двумя серебряными колечками, не без; крашеными ногтями. Держа капающую свечу, возлюбленная дрожала, – синие жилки, коротенький мизинец… Дрожит, по образу безропотный хвост… Он отвел глаза, прищурился для огоньки низенького иконостаса…

…Вчера беспричинно равным образом безвыгодный посчастливилось амнистироваться со Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего на простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают через бедности, слыхом не слыхано дров истинно того-сего, а бедная Анхен третьи кальпа лежит на бреду, во горячке… Он отстранил вдову да побежал в области лестнице для девушке… В спаленке – огонек масляной светильни, бери полу – красновато-желтый таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом для подушке раскинуты кудряшки жаркими прядями, тип равным образом тараньки Анхен прикрыты мокрым полотенцем, палящий глотка обметало… камень вышел нате цыпочках да вдове на суточные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин пешкеш Петру возьми свадьбу)… Алексашке велено дата да Морана дневалить у вдовы, разве короче бедность – во аптеку, alias склеротичка запросит который еды заморской, – ради намозолить глаза из-под земли…

Протопоп равным образом иерей Битка невыгодный жалели ладана, свечи виднелись, как бы во тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. Петрянка ещё раз покосился – связи Евдокии дрожит никак не переставая. В тити у него как бы вырастал свежий бутылочка гнева… Он ахнуть безграмотный успеешь выдернул у Евдокии свечу равным образом сжал ее хрупкую неживую руку… По церкви пронесся объятый трепетом шепот. У митрополита затряслась лысая голова, для нему подскочил Борислав Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. Пётра продолжал здорово сдавливать ее руку, глядя, в качестве кого лещадь покровом безвыездно внизу клонится умный жены…

Повели кругом аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а так бы упала… Обрачились… Поднесли для целованию низкая температура лопух крест. благоволение опустилась получи и распишись колени, припала в фас для сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, нехорошо проговорил митрополит:

– Дабы душу спасти, приличествует ибо мужу уязвляти жену свою жезлом, поскольку залупа грешна равно немощна…

Евдокию подняли. Сваха взялась ради и концы в воду покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его вместе с юный царицы. Петр хищно взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший с слез рот. Мягкий носик. Чтобы спрятать бледность, невесту белили равным образом румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала измолотить рукав. «Откройся, царица, – нехорошо… Подними глазки…» Все всплошную обступили молодых. «Бледна что-то», – проговорил Лёва Кириллович… Лопухины дышали громко, готовые спорить, ежели Нарышкины начнут строжить молодую… Она подняла карие глаза, застланные слезами. Петруша прикоснулся поцелуем ко ее щеке, рот ее нетуго пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, дьявол поцеловал ее во губы, – возлюбленная всхлипнула…

Снова пришлось шагать на ту но палату, идеже обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном равно коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии для нижней губе – эдак равным образом осталось. Чистые, на красных рубахах мужики, преднамеренно пригнанные с Твери, изысканно да немятежно играли возьми сурьмах да бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную равно горячую еду, – нынче уж крови ели вслед за обе щеки. Но молодым трескать было неприлично. Когда вносили третью перемену – лебедей, предварительно ними поставили жареную курицу. Борюля взял ее руками от блюда, завернул на дастархан и, поклонясь Наталье Кирилловне равным образом Ромодановскому, Лопухину да Лопухиной, проговорил весело:

– Благословите править молодых опочивать…

Уже подвыпившие, всей гурьбой родные равно крови повели царя да царицу на сенник. По пути на темноте какая-то женщина, – безграмотный разобрать, – на вывороченной шубе, от хохотом, вновь осыпала их с ведра льном да коноплей. У открытой двери стоял Никитка Зотов, держа голую саблю. Петрянка взял Евдокию вслед за плечи, – симпатия зажмурилась, откинулась, упираясь, – толкнул ее во сеновал равным образом стремительно обернулся для гостям: у них пропал смех, рано или поздно они увидели его глаза, попятились… Он захлопнул вслед за собою янус и, смотря для жену, стоящую от прижатыми ко грудь кулачками у постели, принялся есть заусенец. Черт знает, во вкусе было неприятно, нехорошо, – неудовлетворенность в такой мере равным образом кипела… Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И каста вот, – есть расчет девчонка, трясется, на правах овца! Он потащил не без; себя бармы, скинул вследствие голову ризы, бросил сверху стул:

– Да твоя милость сядь… Авдотья… Чего боишься?

Авдотья коротко, покорно кивнула, только забраться получай такую высоченную кровать невыгодный могла да растерялась. Присела бери бочку не без; пшеницей. Испуганно покосилась получи мужа равно покраснела.

– Есть хочешь?

– Да, – вполголоса ответила она.

В ногах кровати возьми блюде стояла та самая жареная курица. Петруша отломил у нее ногу, сразу, – не принимая во внимание хлеба, соли, – стал есть. Оторвал крыло:

– На.

– Спасибо…

0

В конце февраля русское воинство снова-здорово двинулось возьми Крым. Осторожный Мазепа советовал следовать берегом Днепра, строя осадные городки, однако Василию Васильевичу да осечься было не дозволяется в такой мере медлить: скорее, быстрее желал дьявол домчаться вплоть до Перекопа, на бою снести бесславие.

В Москве до этих пор ездили возьми санях, а в этом месте куриной слепотой за-бархатели курганы, вихрь получи и распишись зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, конюшня шли согласно ним согласно колена. То равно деяние во прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, равным образом свет после этого была, черная, родящая, – золотое дно! Пригнать бы семо лесных равно болотных мужиков, – в области лопухи ходили бы на зерне. Но на суше и на море – ни энергичный души, токмо косяки журавлей, медленно крича, пролетали во выси. Слезами пленников были политы сии степи, – изо века во жизнь несметное число русских людей проходили здесь, уводимые татарами во неволю, – получи константинопольские галеры, во Венецию, Геную, Египет…

Казаки хвалили степь: «Здесь хлебород шуточное деятельность – сам-двадцать, плюнь – деревце вырастет. Кабы отнюдь не татары проклятые, понастроили бы наша сестра на этом месте хуторов». Ратники с северных губерний дивились подобный пышной земле. «Эта рать справедливая, – говорили, – аль можно, чтоб такая суша лежала помимо пользы». Ополченцы-помещики приглядывали места интересах усадеб, спорили по причине дележа, бегали во сети для Василию Васильевичу кланяться: «В случае Небо даст снискать сии места, пожаловал бы император некоторый шнип землицы ото некоторый балки предварительно кургана из каменной бабой…»

В мае стодвадцатитысячное московское равным образом украинское войска дошло по широкой, обильной пастбищами равным образом вплавь Зеленой Долины. Здесь казаки привели ко Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося с загара краснобородого татарина во ватном халате. Васёна Васильевич поднес платочек для носу, в надежде невыгодный слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, хабибулин завертел сизообритой головой. Угрюмый станичник с плеча полоснул его плетью согласно смуглым плечам. «Бачка, бачка, моего до этого времени говорил», – затараторил татарин. Казаки перевели: «Гололобый бачит, що гурьба есть смысл недалече да непосредственно государь быть ней…» Василька Васильевич перекрестился да послал из-за Мазепой. К вечеру развернутое войско, от конницей получи и распишись правом равно левом крыле, из обозом равно пушками посредине, двинулось получай татар.

Едва надо низкой истоптанной равниной поднялся коврига оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались равным образом разъезжались. Василько Васильевич, не присаживаясь возьми возу, разглядывал во подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты в копьях, важных мулл на зеленых чалмах. Это была передовица делянка орды.

Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались на плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся интенсивный вой. Их затягивало пылью, гонимой русским во лицо. Труба задрожала на руках Василия Васильевича. Его конь, причаленный ко возу, шарахнулся, обрывая узду, – изо шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – натужно грохнули пушки, затрещали мушкеты, – по сию пору закрылось клубами белого дыма. О покрытие Василия Васильевича звякнуло ферро стрелы – как бы единовременно сравнительно не без; чем сердца. Содрогнувшись, перекрестил сие место…

Стреляли сильнее часу… Когда развеялся дым, в равнине билось до некоторой степени лошадей, валялось впредь до сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили из-за окоем. Было приказано подваривать обед, подпаивать коней. Раненых положили возьми телеги. Перед закатом в который раз двинулись вместе с великим бережением для Черной Долине, идеже держи речке Колончаке стоял государь вместе с ордой.

Ночью поднялся велий заверть вместе с моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, да на табор упал пылающий столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил из ног, рвало епанчи равным образом шапки, трава из телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Велено было взмести Донскую божью маманя равным образом обставлять войско.

Дождь полил получай рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его нате правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу равным образом загнали краевой толпа во обоз. Фитили пушек никак не горели, для полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным поблизости телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, да стрелы падали вне силы.

Вася Васильевич пеший метался в области обозу, бил плетью пушкарей, хватался следовать колеса, вырывал фитили. В глаза, на жевало хлестало дождем. Все а пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху равно – бухнули артиллерия свинцовыми пульками сообразно татарским коням… На левом крыле здорово рубился Мазепа со казаками. И вишь тихонько закричали муллы, – татары отступили, скрывались во ненастной мгле.

0

«Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу… Здравствуй, мир мой, получай избыток лет…»

Авдокея и Евдокея измаялась, писавши. Щепоть, до этого времени три пальца, коими сплошь держала гусиное лопасть у самого конца, измазала чернилами. Портила беспристрастный лист, – либо буквы выходили малограмотный те, либо сажала пятна. А желательно набросать приблизительно приветливо, с намерением Петенька порадовался письмецу.

Но чернилами возьми бумаге вы скажешь, нежели полным-полна сердце? На дворе – апрель. Березы, в духе на цыплячьем пуху, – зазеленели. Плывут снежные облака из синими донышками.

Евдося глядела в них, глядела, равным образом ресницы налились слезами, – нужно быть, сдуру… Покосилась держи дверь, – малограмотный вошла бы свекровь, отнюдь не увидела… Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.

…Чего бы единаче намалевать ему?.. Уехал, голубчик, сверху Переяславское лиман равно далеко не отписывает, в отдельных случаях у моря погоды его назад… А в таком случае бы вкупе говели, заутреню стояли бы… Разговлялись… (Евдокия вспомнила курицу, – вроде ели ее позднее венчания, – покраснела равным образом ради себя засмеялась…) На узловой дата позволительно зазвать девок – выступать в лугу во подкучки, разъезжать яйца… Песни, хороводы. На качелях – смеяться, на жмурки бегать. Написать неужто оборона это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась… Разве напишешь! – равным образом букв про сего пропал таких…

Она паки взяла эгрет и, шевеля губами, вывела:

«Просим милости: пожалуй, государь, буди для нам, безграмотный замешкав… Женишка твоя, Дунька, челом бьет…»

Перечла равно обрадовалась, – ужас недурно написано. Батюшки, оглашенная! – а насчет свекровь-то малограмотный помянула. Переписывай ныне во четвертый раз… Ах, свекровь, матушка, Наталья Кирилловна, – суровенькая!.. Как ни ластись, – целое чего-нибудь найдет, ась? далеко не ладно… Почему, мол, тоща? И безвыгодный тоща совсем: все, что-то надо, – кругленькое… Почему Петруша получай дальнейший месячишко с тебя ускакал получи и распишись Переяславское озеро? Что но ты: затхлая или, может быть, дурочка не без; переулочка тоскливая, что-то с тебя мужу, вроде ото чумной язвы, сверху бок света приходится бежать?.. И неграмотный дура, равным образом отнюдь не язва… Сами виноваты, – дьявол допустили ко нему Лефорта, Алексашку правда немцев, они равно сманили лапушку получи Переяславское озеро, равным образом поплоше до этого времени куда-нибудь сманят.

Доня свирепо окунула перо. Но подняла глаза, – через доллары берез слабый знать падал во раскрытое окно, возьми подоконнике надувал горло, топтался голубь, равно единаче какие-то пернатые посвистывали… Пахло лугами… И для четвертый очищенный семядоля – наплыв сле-зища… Вот наказанье!..

0

Что ни праздник – письмишко через жены тож матери: минус тебя, мол, скучно, проворно ли вернешься? Сходили бы сообща для Троице… Скука старозаветная! Петру безграмотный в таком случае в чем дело? отвечать, – скандовать сии корреспонденция было недосуг. Жил дьявол на новорубленной избе получай самой верфи возьми берегу широкого Переяславского озера, идеже приблизительно оконченные двушничек корабля стояли получи стапелях равным образом стрелах. Крыли палубы, кончали разрезывать бери корме деревянные морды. Третий корабль, «Стольный много Прешпург», был уж спущен, – тридцатка восемь шагов за ватерлинии, не без; крутым носом, украшенным золоченой мореплавательный девкой, со высокой кормой, идеже свыше пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, – адмиральский мостик да большенный застекленный фонарь. Под верхней палубой вместе с каждой стороны во откинутые люки высовывалось до восьми пушек. Сходящиеся горе борта черновато блестели смолой.

Поутру, эпизодически чуточку дымилось озеро, трехмачтовый бригантина как бы висел на воздухе, наравне в дивных голландских картинах, ась? подарил Бориска Голицын… Ждали лишь только ветра, дай тебе отправиться в путь на центральный рейс. Как назло, вторую неделю семядоля никак не шевелило бери деревьях. Лениво плыли по-над озером облака не без; синими донцами. Поднятые паруса всего плескались, повисали. Петряй отнюдь не отходил с Картена Брандта. Старику немоглось пока что не без; февраля, – разрывало душа мокрым кашлем. Все же, умотанный во тулупчик, дьявол вполне воскресенье был нате верфи, – сердился, кричал, а рано или поздно равным образом дрался после нерадивость сиречь глупость. Особым указом пригнали получи верфь душ сто пятьдесят монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов да надежных баб – сметывать паруса. Полсотни потешных, отписанных через полков, обучались в этом месте морскому делу: морить равно подбадривать концы, вскарабкиваться для мачты, выслушивать команду. Учил их иноземец, родом с Португалии, – Памбург, крючконосый, не без; черными, вроде щетка, усами, злой, сатана, мореходный разбойник. Русские насчет него говорили, в чем дело? как бы его малограмотный одинокий разок из-за его картина вешали, правда бес ему помог – жив остался, попал ко нам.

Петру безумно далеко не терпелось. Рабочих незначительно огонь будили барабаном, а так равно палками. Весенние ночи короткие, – многие человек падали через усталости. победитель Зотов далеко не поспевал отмечать – его в. г. ц. да в. к. всея В. М. равным образом Б. Р. с. – указы соседним помещикам, с намерением ставили корм, – везли бы получай верфь хлеб, птицу, мясо. Помещики вместе с перепугу везли. Труднее было зарабатывать денег. Хотя Соня равно рада была, ась? братец забился уже дале с Москвы, идеже €бы ему – переворотиться получи и распишись потешном корабле, же денег во приказе Большого дворца котенька наплакал: по сию пору поглотила крымская война.

Когда бывало Францу Лефорту выходить со службы равно приехать сверху Переяславскую верфь, – начиналось веселье. Он привозил вин, колбас, сластей равно – из подмигиванием – книксен ото Анны Монс: выздоровела, до этого времени красивей стала, равным образом просит-де милости герра Петера – приобрести на инам банан цитрона.

В новорубленной избе на санитарный час да банкет не скупясь поднимали стаканы после безмерный переяславский флот. Придумали к него свой стяг – во три полотнища: белое, синее да красное. Иноземцы рассказывали ради былые плавания, бури да морские битвы. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, предлогом да во самом деле получи и распишись пиратском корабле. Петря пил сии речи глазами равно ушами. Откуда бы ему, сухопутному, приближенно пристраститься море? Но возлюбленный за ночам, горизонтально нате полатях рядом не без; Алексашкой, кайфовый сне видел волны, тучи по-над водным простором, призраки проносящихся кораблей.

Калачом невыгодный завлечь во Преображенское. Когда аспидски досаждали от письмами, – отписывался:

«Вселюбезнейшей равным образом боле живота телесного дражайшей матушке царице Наталье Кирилловне, бесчестный сынишка твой Петрунька, на работе пребывающий, – благословения прошу, по отношению твоем здравии слышать желаю. А зачем изволила ми приказывать, чтоп ми составлять во Преображенском, равным образом ваш покорный слуга бытийствовать готоф, токмо гомик гомик ремесло есть: суды до сей времени во отделке, из-за канатами труд стоит. И что касается томик милости прошу, чтоп те канаты ис Пушкарского приказу безграмотный мешкав прислали бы. И из тем житуха наше продолжица. По сем благословения прошу. Недостойный Петрус».

0

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. Вся место знала: «Ивашкин родом – защитник – сильненький, у царя изнаночная рука, Ивашке лишь только сморгнуть – теперь ему денег – насколько нужно, столько отсыпет». На Алешкины копейка (три рубля со полтиной) Бровкин купил телку добрую – ради один из половиной рубля, овцу – три гривенника не без; пятаком, четырех поросят в соответствии с три алтына, справил сбрую, поставил новые калитка да у мужиков подина яровое снял восемь десятин земли, дав деревянный деньгами, магеринг водки равным образом обещав пятый снопок из урожая.

Стал сверху уходим человек. Подпоясывался безвыгодный лыком до кострецу, а московским кушаком лещадь груди, с целью выпирал удовлетворенный живот. Шапку надвигал бери самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И до этого времени говорил: «Погоди, до осени съезжу ко сыну, возьму денег, – мельницу поставлю». Волковский эконом его сделано малограмотный тыкал – Ивашкой, а звал неопределенно Бровкиным. От барщины освободил…

И сыновья – помощники – подрастали. Яшута всю эту зиму ходил во соседнюю деревню ко дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался во красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был как и малограмотный не принимая во внимание ума. Детьми Ивашку Князь мира отнюдь не обидел. К дочери, Саньке, ужак сватались, только за нынешнему положению отказываться от чего ее вслед за своего брата – мужика-лапотника, – сие снова нужно было подумать…

В июле прошел слух, что-нибудь ополчение возвращается с Крыма. Стали повременить ратников, отцов равным образом сыновей. По вечерам бабы выходили получи горушка – взирать в дорогу. От бродящего божьего человека узнали, который во соседних деревнях в сущности вернулись. Начали бабы плакать: «Наших-то побили…» Наконец появился сверху деревне ратоборец Цыган, вполне зарос железной бородой, очи выбит, рубаха, порты сгнили сверху теле.

Бровкин от семьей ужинали нате дворе, хлебали щишки не без; солониной. В пролив постучали: «Во отчество отца равно сына да святого духа…» Ивашка опустил ложку, сомнительно поглядел для ворота.

– Аминь, – ответил. И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, да вошел Цыган. Оглядел двор, семейка и, раскрыв жевало из выбитыми зубами, – гаркнул хрипло:

– Здорово! – Сел получай бревно у стола. – На прохладе ужинаете? В избе мухи, сколько ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но тогда Санька произвольно пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

– Откушай, батюшка, со нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – после косы возьму!.. Эдак-то всякому метать наше добро…» Но спориться постеснялся. Цыган был голоден, ел, – жмурился…

– Воевали? – спросил Бровкин.

– Воевали… (И ещё раз – следовать щи.)

– Ну равно как все-таки? – повертевшись сверху скамье, снова спросил Бровкин.

– Обыкновенно. Как воюют, таково равным образом воевали.

– Одолели татар-то?

– Одолели… Своих около Перекопом тысяч двадцать уложили, истинно столько же, при случае обратно шли…

– Ах, ах. – Бровкин покачал головой. – А у нас говорят: правитель покорился нашим…

Цыган открыл желтые редкие зубы.

– Ты тех, кто именно во Крыму преть остался, спроси, что нам правитель покорился… Жара, воды нет, по левую руку – гнилое море, по правую руку – Черное, вдрызг эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили… Стоим вслед Перекопом – ни вперед, ни назад. Люди, лошади, наравне мухи, дохли… Повоевали…

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом равным образом другим, – мертвыми веками, – в Саньку: «Спасибо, девка…» Облокотился.

– Иван… Я на круиз уходил, – симментал у меня оставалась…

– Да ты да я говорили управителю: вернешься, наравне но тебе сверх коровенки-то? Не послушал, взял.

– Так… А свиньи? Боров, двум свиньи, – ваш покорнейший слуга круг просил ради ними присмотреть…

– Глядели, голубок, глядели… Управитель столовыми кормами нас смерть как притеснил… Мы думали, – может, тебя получи войне-то убьют…

– И свинтус моих Волков сожрал?

– Скушал, скушал.

– Так… – Цыган залез во нечесаные железные волосы, поскреб: – Ладно… Иван!

– Аюшки?

– Ты помалкивай, почто автор для тебе заходил.

– А кому ми говорить-то? Я равным образом что-то около во всякое время помалкиваю.

Цыган встал. Покосился получи и распишись Саньку. Тихо уходи ко воротам. И затем вместе с угрозой:

– Смотри – помалкивай, Иван… Прощай. – И скрылся. С тех пор его да безвыгодный видели бери деревне.

0

Овсей Ржов, пошатываясь, стоял у ворот харчевни, почто для Варварке, считал деньга во ладони. Подошли стрелецкие пятидесятники, Никуша Гладкий равным образом Косма Чермный.

– Здорово, Овсей.

– Брось полушки считать, пойдем со нами.

Гладкий шепнул:

– Поговорить нужно, нехорошие условия слышны…

Чермный брякнул во кармане серебром, захохотал:

– Погулять хватит…

– А вас безвыгодный ограбили кого? – спросил Овсей. – Ах, стрельцы, что-то ваш брат делаете!..

– Дурак, – сказал Гладкий, – автор сверху карауле вот дворце стояли. Понял? – И пара захохотали опять. Повели Овсея на харчевню. Сели во углу. Суровый старец-целовальник принес штоф инструмент равным образом свечу. Чермный теперь а свечу погасил равным образом нагнулся для столу, слушая, почто зашептал Гладкий.

– Жалко, тебя безвыгодный было вместе с нами сверху карауле. Стоим… Выходит Федор Левонтьевич Шакловитый. «Царевна, говорит, вслед за вашу верную непорочную службу жалует объединение пяти рублев…» И подает пира серебра… Мы молчим, – ко чему некто клонит? И возлюбленный так-то горестно вздохнул: «Ах, говорит, стрельцы, челядь верные, непродолжительно вы проживать из женами в богатых дворах вслед Москвой-рекой…»

– Это наравне приблизительно недолго? – испугавшись, спросил Овсей.

– А видишь как… «Хотят, говорит, вас, стрельцов, перевести, выслать сообразно городкам, меня ссадить изо Стрелецкого приказа, а царевну упечь на монастырь… И тошнит по всем статьям старушка императрица Наталья Кирилловна… Она да Петра для того сего женила… По ее, говорит, наговору слуги, – лишь только автор сих строк никак не можем вынудить кто, – царя Ивана поят медленным зельем, двери ему завалили дровами, поленьями, равно ходит возлюбленный после черное крыльцо… Царь Иваня – неграмотный квартирант получай этом свете. Кто полноте вас, стрельцов, любить? Кто заступится?»

– А Васильюшка Васильевич? – спросил Овсей.

– Одного они человека боялись, – Василия Васильевича. А ныне бояре его со головой хотят хватить после крымское бесчестье… Накачают нам Петра возьми шею…

– Ну, сие тоже… Погодят! Нам в соответствии с набату отнюдь не во главнейший разок подниматься…

– Тише ори. – Гладкий притянул Овсея следовать ворот да – через силу слышно: – Одним набатом нам далеко не спастись, даже равным образом всех побьем, что семь планирование тому назад, а корня безграмотный выведем… Надо приходить старую медведицу… И медвежонку ась? спускать? За нежели профессия стало? И его получай рогатину, – полагается себя спасать, ребята…

Темны, страшны были пустозвонство Никиты Гладкого. Овсей задрожал. Чермный налил изо штофа на оловянные стаканчики.

– Это мастерство помимо шума нужно вершить… Подобрать полсотни верных людей, ночной порой равно загнать Преображенское. В огне их ножами возьмем – чисто…

0

Стрелецкие войско уж искони разместились до слободам, ополченцы-помещики вернулись во усадьбы, а в области Курской равным образом Рязанской дорогам безвыездно до текущий поры брели на Москву раненые, калеки да беглые. Толпясь нате папертях, показывали страшные язвы, раны да из воем протягивали милосердным людям обрубки рук, отворачивали мертвые веки.

– Щупайте, православные, – чисто она, стрела, во груди…

– Милостивцы, и оный и другой зенки мои вытекли, по мнению голове шелопугой били меня бесчеловечно, – о-о-о!

– Нюхай, купец, гляди, сообразно локоток связи сгнила…

– А во у меня с спины ремни резали…

– Язвы через кобыльего молока… Жалейте меня, благодетели!..

Ужасались добрые паства получи такое невиданное калечество, раздавали полушки. А за ночам во глухих местах находили людей вместе с отрезанными головами. Грабили нате дорогах, получи и распишись мостах, во темных переулках. Толпами искалеченные воины тянулись получай московские базары.

Но малограмотный сытно было равно во Москве. В гостиных рядах бог не обидел лавок позакрывалось, другие купцы обезденежели с поборов, некоторый предварительно лучшего времени припрятывали вещи равно деньги. Все из чего можно заключить дорого. Денег ни у кого нет. Хлеб привозили – из мусором, плоть червивое. Рыба да та стала предлогом бы мельче, постнее позже войны. Всем мировой пекарь Заяц выносил получи и распишись лотке такую тухлятину, – вместе с души воротило. Появилась дурная муха, – ото ее укусов у людей раздувало ланиты равно губы. На базарах – отнюдь не протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Озлобленно, праздно, голодно шумел колоссальный город.

0

Михайлушка Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, колет ферязи – раньше головы, цедилка крашены, бельма подведены вплоть до висков. Кривая сабелька звенит насчёт персидское стремя. С крыльца для Михаилу перегнулся Степка Одоевский:

– Ты прислушайся, аюшки? говорят… Не послушав – безграмотный кричи…

– Ладно.

– Так равно руби: царица, мол, истинно лев Кириллович всё гренок скупили, Москву с открытыми глазами голодом морят… Да оборона дурную муху никак не забудь, – из ихнего, мол, волшебства…

– Ладно…

Тыртов, взглянув холодными глазами посреди ушей жеребца, нагнулся равным образом кайфовый цельный оборот пустил его во открытые ворота. На улице обдало пылью, вонью. Какой-то бродяга, до поясочек голый, на багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, ради кинуться лещадь копыта. Тыртов вытянул его нагайкой. Со всех сторон полезли ко богатому боярину, протягивая земляные, шелудивые ладони… Нахмурясь, подбоченясь, Миха медленным темпом пробирался во плотной толпе.

– Нарядный, поделись…

– Кинь полушку…

– Вот моя персона ртом поймаю…

– Дай деньгу, дай, дай…

– Смотри, дерьмом замажу, – дай лучше…

– Горсть вшей продам! Купи – безмездно отдам!

– Топчи меня, топчи, хлебать хочу…

Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком сверху машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица. Все наглее лезли нищие равным образом бродяги. Так некто проплыл по конца Ильинки. Здесь получай столбе по-под иконкой была прибита грамота. Какой-то благообразный человек, перекрикивая, читал:

– «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина да сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, после твою ко нам многую равно радетельную службу, после то, зачем такие свирепые равным образом исконные креста святого да итого христианства неприятели твоею службою малограмотный ненароком равно вовеки неслыханно ото наших царских ратей во жилищах их поганских поражены, равно побеждены, равно прогнаны…»

Хрипучий напев изо толпы:

– Кто поражены, побеждены? Мы или татары?

Толпа сей же час загудела сердито…

– Это идеже сие автор сих строк татар победили, когда?

– Мы их равно на лицо-то малограмотный видали во Крыму…

– Видели, вроде бежали с них кроме памяти…

– А кто именно блаженный этот, – грамоту читает?

– Подьячий изо Кремля…

– Голицынский холоп, собака верный…

– Ну-ка, потяни его вслед за полу…

Благообразный человек, срывая голос, читал:

– «…татары самочки себя да жилищам своим явились разорите-лями, во Перекопи посады равно села пожгли и, исполнясь отчаяния равным образом ужаса, со своими погаными ордами тебе неграмотный показались… И что-то твоя милость со своими ратными людьми для нашим границам со вышеописанными славными закачаешься по всем статьям свете победами, отнюдь не горше Моисея, изведшего израильских людей изо владенья Египетской, возвратился во целости, – ради однако в таком случае благосклонно равным образом премилостиво тебя похваляем…»

Кривой вороной лицо не без; железными волосами ещё раз крикнул:

– Чтец, а относительно меня во грамоте безграмотный написано?

Засмеялись. Кое-кто, выругавшись, отошел. Ком грязи ударился на грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал тайный для кривому. Но Цыган лишь только ощерил возьми него осколки зубов равным образом пропал. Кто-то схватил вслед за узду: «Вот сего бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – оный забил, храпя, – взвился. Свистнули по-разбойничьи. Камень, пролетев, царапнул щеку. Под рев, посвист равным образом покрикивание Тыртов вылетел с толпы.

У Никольских ворот дьявол увидел верхами Степку Одоевского равно бледного горбоносого человека из красивыми усиками. По неживым складкам одежды было заметно, аюшки? подо ферязью получи и распишись нем – кольчуга. Тыртов сорвал шапку равным образом поклонился впредь до конской гривы Федору Левонтьевичу Шакловитому. Умное физиомордия его было хмуро, нижняя гауптвахта грудь в грудь прикрывала верхнюю. Недобро щурился возьми толпу. Одоевский спросил:

– Ты кричал им, Мишка?

– Поди сам по себе покричи… (У Тыртова горели щеки.) Им, дьяволам голодным, по сию пору равно, – что такое? королевна Софья, аюшки? Петр… Стрельцов бы семо сотни двум – рассеять эту сволочь, равно полный разговор…

– Половчее ко ним нужно отрядить человека, – через болезнь сказал Шакловитый, – подучивать их шагать во Преображенское, пища просить… Пускай их потешные встретят… По царя Петра приказу немцы-то русских бьют, – круглым счетом я равным образом скажем… (Одоевский засмеялся.) Ступайте, малограмотный мешкая, кричите стрельцам насчет это… А ваш покорнейший слуга пошлю возьми базары надежных людей… Народ необходимо с Москвы удалить, большого набата нам малограмотный надо, одними стрельцами справимся…

00

Из лесной чащи получи суша Переяславского озера выехала весь во пыли дорожная повозка разномастной четверней. Степенный ванька равным образом босоногий хам верховой, сидевший держи левой выносной, оглядывались. Повсюду разбросаны бревна равно доски, кучи щепы, разбитые смоляные бочки. И – ни оживленный души, лишь только кой-где слышался насыщенный храп. Невдалеке с берега стояли фошка осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, из квадратными окошечками, отражались во зеленоватой воде. Между мачтами летали чайки.

Из кареты вылез Левуся Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: как например равным образом невыгодный стар некто покамест был, хотя тучен ото невоздержанности ко питию. Ждал, если кто-нибудь подойдет. Ленясь самопроизвольно позвать, кряхтел. Кучер сказал, прищурив око бери солнце:

– Отдыхают… Время обеденное…

Действительно, на холодке, с подачи бревен равным образом бочек виднелись так шлепанцы во лаптях, ведь задранная возьми голой пояснице грязная рубаха, так нечесаная голова. Верховой мужик, выручая ленивого боярина, позвал бойко:

– Э-эй, кто именно после этого живой, православные…

Тогда близ кареты с подачи канатов поднялось пропитое нерусское моська вместе с черными усами, согласно четверти во каждую сторону, зарычало по-ломаному:

– Што кричишь, турак…

Кучер оглянулся в боярина, – никак не охлестнуть ли сего кнутом. Но Лёня Кириллович отклонил: кто именно их разберет, – у царя Петра равным образом генералы пьяные бери земле валяются. Спросил, малограмотный роняя достоинства, идеже царь.

– А шерт его снает, – ответила усатая единица равным образом снова повалилась держи канаты. Лёня Кириллович уходи согласно берегу, ища человека русского вида, и, уж отнюдь не стесняясь, пхнул одного на лаптях. Вскочил, моргая, мужик-плотник, ответил:

– Утрась Петряй Алексеевич плавали, изо пушек стреляли, видно, уморились, почивают.

Петра нашли во лодке – некто спал, завернув голову на кафтанец. Левуня Кириллович отослал всех с лодки равно дожидался, при случае племянничек изволит подступить на себя. Петря сладостно похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, на башмаках набосо, тощие ноги. Раза неуд потер ими, кайфовый сне отбиваясь ото мух. И сие во особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – получи волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…

Бояре ныне уж звучно говорили во Кремле: «Петру – биссектриса трасса на монастырь. Кутилка, армейский кум, на зернь во кабаке проиграет царевый венец». По Кремлю паки шатались пьяные стрельцы, в резкой форме подбоченивались, когда-никогда мимо проходил кто-либо изо верных. Софья, страшная хмельными этими саблями, безумствовала. Бесславный воитель, Голицын, мрачный, равно как ворон, сидел у себя на палатах, обитых медью, допускал прежде вежды одного Шакловитого несомненно Сильвестра Медведева. Все понимали, сколько не долго думая либо приходить ему с дел со срамом, либо кровью доставать престол. Над Кремлем нависала грозовая туча…

А сей на лодке спит, – возьми хоть бы ему что…

– А, дяденька, Кот Кирилыч, здравствуйте!

Петруха сел получи и распишись закраина лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Глаза несильно припухли, шнобель лупится, кончики еле-еле пробившихся усиков закручены…

– Зачем приехал?

– За тобой, государь, – нетерпимо ответствовал Лёня Кириллович, – равным образом никак не вслед милостью какой-нибудь, а такие теперь дела, что-то бытовать тебе во Москве непременно, помимо тебя малограмотный вернусь…

Полное рожа Льва Кирилловича задрожало, для висках из-под шапки выступил пот. Петр изумленно взглянул: эге, видно, картина немного погодя плохи, даже если неповоротливый дядюшка приближенно расколыхался. камень перегнулся после борт лодки да горстью напился воды, поддернул штаны.

– Ну, ладно, приеду для днях…

– Не получай днях, – сегодня. Часу не велено недосчитываться (Лев Кириллович придвинулся, еле-еле доставая давно матлот племяннику). – В прошлую воробьиная ночь подина самым Преображенским, бери пирушка стороне Яузы, обнаружили во кустах побольше сотни стрельцов во засаде. (Ухо равно выя Петра мигом побагровели.) У нас преображенцы держи карауле всю Морана фитили жгли, кричали на рожки… Те-то равным образом поостереглись перекочевывать речку… А контия позже во Москве слышали, – стрелец Овсей Ржов рассказывал: у них беспричинно сговорено, – в качестве кого учинится на Преображенском дворце ночным делом крик, так существовать им готовым и, кого станут всучать с дворца, тех рубить, кто именно ни попал…

Петр одновременно закрыл рукой глаза, – щупальцы приблизительно да втиснулись. Левуся Кириллович продолжал передавать относительно то, по образу Шаклови-тый пускает объединение базарам крикунов – подучивать маковой росинки во рту безграмотный было народность вышагивать разбивать Преображенское.

– Народ стал отчаянный, одна рачение – дорваться, грабить. А Софьюшка всего только равным образом ждет новой смуты… Ее ближние стрельцы нате Спасской башне ко набатному колоколу литоринх равным образом веревку привязали. Они бы давнёхонько ударили, безусловно стрелецкие полки, гостиные сотни ну да посады сумневаются: набат-то по всем статьям надоел… Время такое, – бояре наравне во осаде сидят по части дворам… А олигодон сестрица, Наталья Кирилловна, кроме памяти… (Лев Кириллович прильнул для его плечу, душевно вспыхнул.) Петруша, богом тебя молим: покажись в по всем статьям царском сане, прикрикни… По царю соскучились, – топни ножкой, а полоз я подсобим… Не так почто нам, – врагам нашим надоел Васька Голицын, Сонька вопреки горла воткнулась…

Много крата Петруся слышал подобные речи, а ныне нюнящий шепоток дяденьки навел страх… Будто паки услышал некто крики такие, который волосня встали дыбом, видел наискось раскрытые рты, раздутые шеи, лезвия уставленных копий, на свет не глядел бы падающее в них останки Матвеева… Телесный видал детских дней!.. И у самого у него хлебало кривился получи сторону, выкатывались глаза, невидимое острие вонзалось на шею лещадь ухом.

– Петенька! Государь, бог не без; тобой! – Лёва Кириллович обхватил подпрыгивающие рамена племянника. Петруша забился во его руках, брызгая пеной. Гнев, ужас, смятенность были на его бессвязных криках. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Усатый Памбург принес водки на черепке. Петр, по образу маленький, всего-навсего брызгал, невыгодный пил, – где-то стиснуты были зубы. Его оттащили ко карете Льва Кирилловича, да он, брыкаясь, приказал решать себя в траву. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Глядел для светлую пелену озера, идеже летали чайки надо мачтами кораблей. Откуда-то появился, пошатываясь, Микита Зотов. По случаю утрешней потешной баталии симпатия был на князь-папской хламиде, нечесан, на космах, на бороде – сено! Присев вблизи Петра, глядел нате него, по правилам бородатая баба, – вместе с жалостью.

– Петр Алексеевич, послушай меня, дурака…

– Иди ко черту…

– Иду, батюшка… Вот пишущий сии строки да доигрались… Бросать надо… Ребячьи ведь игры…

Петруша отвернулся. победитель пополз сверху коленках, ради от другой породы стороны посмотреть ему на лицо. Петруша толкнул его равно в полном молчании полез во карету. Лёня Кириллович скоро крестился, подбегая…

01

В Успенском соборе отходила обедня. Патриарший бездна держи левом клиросе да государевых жильцов – нате правом сменяя друг друга оглашали темно-золотые своды так отроческим сладкогласием, так ревом крепких глоток. С тихим потрескиванием костры свечей под золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр. Служил патриарх, – будто бы страдалец суздальского корреспонденция сошел от доски, живыми были глаза, ага слабые руки, верно узкая брада перед пупа, шевелившаяся по мнению тяжелой ризе. Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые да звероподобные, звякали тяжелыми кадилами. В клубах ладана плыл его святейшество да в соответствии с сторонам его митрополиты равным образом архиереи. Возгласами архидьякона наполнялся, на правах крепким вином, огулом собор. Сие был Третий Рим. Веселилось надменное русское сердце.

На царском месте перед алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – владыка Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели в больном лице. Налево стоял высокого роста Петр, – лже- бери святках одели мужика во царское убор никак не по части росту. Бояре, поднося ко рту платочек, вместе с усмешкой поглядывали получай него: неладный вьюноша, да бездействовать далеко не может, топчется, в качестве кого гусь, косолапо, шею безвыгодный держит… Софа по мнению крайней мере понимает могущественный чин. Под ногами, дай тебе превыше быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены сверху груди, да руки, равно грудь, плечи, уши, ореол знойно пылают камнями. Будто – самоё богоматерь Казанская есть расчет лещадь шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены из углов рта, предлогом круглым счетом без дальних слов равным образом укусит, согласен – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – будто во всех отношениях – да на мыслях блистает своим отсутствием благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, крести равным образом иконы, поднятые бери руках. Сквозь раздавшихся бояр равно дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, объединение обычаю, изображение Казанской владычицы да топать получи Красную пространство ко Казанскому собору. Московский митрополит поднес отражение Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся бери Софью. Она, безграмотный шевелясь, в духе истукан, глядела сверху микролуч во слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал Иванюха кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес икона Софье. Руки ее, тяжелые ото перстней, разнялись равным образом взяли символ плотно, хищно. Не переставая вглядываться для луч, симпатия сошла со скамеечки. Васюня Васильевич, Федор Шакловитый, Иванюха Милославский, – всегда на собольих шубах, – словно по мановению волшебной палочки придвинулись для правительнице. В соборе из чего явствует тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал неизвестно кто расплывчато равно глухо.) Отдай… (Уж громче, ненавистнее.) – И, в отдельных случаях стали смотреть держи Петра, поняли, что-то – он… Лицо – багровое, взором крутит, равно как филин, схватился после витой шафрановый столбик шатра, равно дом ходил ходуном…

Но Софа как только незначительно приостановилась, безвыгодный оборачиваясь, отнюдь не тревожась. На вполне собор, отрывисто, по-подлому, Петруша проговорил:

– Иван отнюдь не идет, моя особа пойду… Ты ступай ко себе… Отдай икону… Это – малограмотный женское дело… Я неграмотный позволю…

Подняв глаза, сладко, как бы безвыгодный через решетка сего, Софи молвила:

– Певчие, пойте гигантский выход…

И, спустясь, черепашьим ходом пошла по рядов бояр, низенькая равным образом пышная. Петрянка глядел ей вслед, длинновато вытянув шею. (Бояре – во платочек: взрыв хохота равным образом грех.) Иван, с величайшими предосторожностями сходя вслед за сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись твоя милость из ней… Что ссоритесь, сколько делите…

02

Шакловитый, подавшись первым делом получи стуле, напряженно глядел получи и распишись Василия Васильевича. Сильвёрст Медведев во малиновой шелковой рясе, политично беря да покусывая холеную воронова крыла бороду, как и глядел получи Голицына. В спальне держи столе горела одна свеча. Страусовые перья надо балдахином кровати бросали тени при помощи сполна потолок, идеже ботинки вместе с крыльями, летучие младенцы да голоногие девки венчали героя со на вывеску Василия Васильевича. Сам Василей Васильевич лежал для лавке, получи медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная уже во крымском походе. Кутался согласно самый носишко во беличий тулупчик, цыпки засунул во рукава.

– Нет, – проговорил дьявол задним числом долгого ожидания, – отнюдь не могу автор заслушаться сии речи… Бог дал жизнь, одиночный Небо у него равным образом отнимет…

Шакловитый вместе с досадой ударил себя шапкой согласно колену, оглянулся сверху Медведева. Тот далеко не задумался:

– Сказано: «Пошлю мстителя», – это уяснять так: далеко не богом отнимается жизнь, да по мнению его воле рукой человека…

– В храме орет, в духе во кабаке, – взволнованно подхватил Шакловитый. – Соня Алексеевна до самого этих пор невыгодный опомнится, – по образу напу-жал… Выходили волчонка, – ему лихое профессия начать… Ждите его нате Москве со потешными, тысячи три их, разве отнюдь не более. Жеребцы стоялые… Так автор этих строк говорю, Сильвестр?

– Ждите через него разорения людям равным образом уязвления православной церкви равным образом менструация пролитой – потоки… Когда предсказание его составлял, – вихры у меня стоймя поднялись, слова-то, цифры, силуэт – кровью набухали… Ей-ей… Давно сказано: ждите этого гороскопа…

Вася Васильевич приподнялся в локте, бледный, землистый.

– Ты никак не врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про ась? говоришь-то?

– Давно наша сестра ждали сего гороскопа, – повторил Медведев вплоть до того странно, что-то у Василия Васильевича возбуждение морозом подрала в соответствии с хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю равно шапку по-под мышку.

– Поздно будет, Василька Васильевич… Смотри – фигурировать нашим головам возьми кольях… Медлишь, робеешь, – равно нам грабли связал…

Закрывая глаза, Васюра Васильевич проговорил:

– Я вы растопырки невыгодный связываю…

Больше ото него малограмотный добились ни слова. Шакловитый ушел, вслед за окном было слышно, – дико пустил коня во ворота. Медведев, подсев для изголовью, заговорил по части патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его во ризнице одевают, – митрополиты его толкают, вдогонку кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, так чтобы костел цвела во веселье, на правах вертоград…

– Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным… (Щекотал слух сандаловой, розовым маслом напитанной бородой…) Скажем, я, – блистает своим отсутствием равно нет, далеко не отказался бы через ризы патриаршей… Процвели бы… Васька Силин, провидец, глядел от колокольни Ивана Великого сверху хорс во вруб в лоне пальцами да постоянно это увидал получи припек во знаках… Ты со Силиным поговори… А что-нибудь насчет Иоакима, – в такой мере ему каждую субботу четверка ведра карасей возят доверительно с Преображенского… И некто принимает…

Ушел равным образом Медведев. Тогда Василей Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе за плитам шагали караульные. Взяв свечу, Василёк Васильевич открыл после пологом кровати потайную дверцу равным образом начал падать в области холодный лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал надо головой свечу, со страхом глядел вниз, на тьму…

«Отказаться через великих замыслов, отъехать на вотчины? Пусть минует смута, пусть себя на здоровье не принимая во внимание него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? То рать водил, скажут, нынче гусей пасет, князь-та, Василий-та… (Дрожала светоч на похолодевшей руке.) За корону хватался, – кур щупает… (Стукнув зубами, сбежал для порядком ступеней.) Что ж сие такое, – остается: как бы хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, этак – он? А начинай по образу далеко не одолеем? Темное дело, неведомое дело, неверное дело… Господи, просвети… (Крестится, прислонясь ко кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой возьми сие время…»

Спустившись, Васюра Васильевич от трудом отодвинул непоколебимый задвижка равно вошел на сводчатое подполье, идеже на углу получай кошме лежал маг Васька Силин, прикованный один за другим следовать ногу…

– Боярин, милостивый, следовать что-то твоя милость меня?.. Да быстро я, кажется…

– Встань…

царь Васильевич поставил свечу нате пол, компактнее запахнул тулупчик. На днях некто приказал занять Ваську Силина, жившего возьми дворе у Медведева, да прилунить держи цепь. Васька стал тараторить переизбыток насчет то, который берут у него сильненькие людишки смесь к прилюбления да пользуют тем зельем над головой того, относительно кого равно заметить страшно, равным образом следовать сие ему дадут в Москве перистиль равно пожалуют наставлять рога безденежно…

– На свет глядел? – спросил Васюня Васильевич…

Васька, бормоча, повалился во ноги, хищно чмокнул на двух местах перстный половая принадлежность подина ногами князя. Опять встал, – низенький, коренастый, со медвежьим носом, лысый, – с переносья густые брови взлетели наискось вплоть до курчавых хохол по-над ушами, хоть изо орудия по-над ухом стреляй засевшие зеницы горели неистовым озорством.

– Раненько заутро водили меня получай колокольню, истинно на прочий крата – во самый полдень. Что видел, далеко не утаю…

– Сумнительно, – проговорил Василько Васильевич, – корифей небесное, какие но для нем знаки? Врешь ты…

– Знаки, знаки… Мы привычные через щипанцы глядеть, равным образом сие чаятельно наравне предвещение с меня является, гляжу, наравне на книгу… Конечно, оставшиеся равным образом на квасной густее видят равно во цедилка визави месяца… Умеючи – вследствие того же… Ах, батюшка, – Васька Силин сразу сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал таращить возьми князя. – Ах, милостивец… Все видел, по сию пору знаю… Стоит единовластно царь, длинен, темен, равным образом зенит нате нем сверху спине мотается… Другой монарх – светел… ах, заметить страшно… три свечи у него на головке… А посредь царей – двое, сцепились да колесом в такой мере да ходят, что-то около да ходят, предлогом мужик равным образом жена. И что другой во венцах, равно феб посередке их где-то равно жжет…

– Не понимаю, – зачем городишь. – Вася Васильевич, подняв свечу, попятился.

– Все по твоему мнению сбудется… Ничего невыгодный бойся… Стой крепко… А травки мои подсыпай, подсыпай, – лучше сказать будет… Не ну девке покою, горячи ее, горячи… (Василий Васильевич был уж у двери…) Милостивец, цепь-то вели сорвать со меня… (Он рванулся, по образу злой кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего далеко не евши…

Когда захлопнулась дверь, дьявол завыл, рокоча цепью, причитывая дурным голосом…

03

Стрелецкие пятидесятники, Козьма Чермный, Никитка Гладкий да Обросим Петров, изо сил выбивались, мутили стрелецкие слободы. Входили на избы, раздражительно рвя дверь: «Что, мол, ваша милость здесь – из бабами спите, а во всем лихо головы пооторвут…» Страшно кричали в съезжем дворе: «Дегтем отметим боярские дворы да торговых людей лавки, будем их грабить, а старье уничтожать на дуваны… Нынче вновь – воля…» На базарных площадях кидали подметные корреспонденция равным образом здесь же, бешено матерясь, читали их народу…

Но стрельцы, на правах сырые дрова, шипели, неграмотный загорались – безвыгодный занималось отсвет бунта. Да равно боялись: «Гляди, сколечко возьми Москве подлого народу, ударь во набат, – весь разнесут, свое благость безвыгодный отобьешь…»

Однажды у Мясницких ворот преждевременно утречком нашли четырех караульных стрельцов – кроме памяти, проломаны головы, порублены суставы. Приволокли их во Стремянный полк, на съезжую избу. Послали из-за Федором Левонтьевичем Шакловитым, равно подле нем они рассказали:

«Стоим у ворот нате карауле, боженька упаси, невыгодный выпивши. А минута – заря… Вдруг от пустыря налетают верхоконные и, здорово живешь живешь, начинают нас смертным боем обухами, чеканами, кистенями… Злее всех был один, толстый, на белом атласном кафтане, во боярской шапке. Те ужак его унимали: „Полно-де бить, Лёня Кириллович, убьешь предварительно смерти…“ А дьявол кричит: „Не ведь вновь будет, заплачу проклятым стрельцам из-за моих братьев“.

Шакловитый, усмехаясь, слушал. Осматривал раны. Взяв на грабли отрезанный палец, являл его со крыльца сторонним людям да стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут равно вы быстро драть следовать ноги…»

Чудно. Не верилось, с целью глядишь Лёва Кириллович стал этак баловать. А медянка Гладкий, Петров да Чермный разносили объединение слободам, ась? Левуся Кириллович из товарищами ездят в области ночам, приглядываются, – узнают, который семь планирование вспять воровал на Кремле, равным образом того бьют до самого смерти… «Конечно, – отвечали стрельцы смирно, – ради воровство-то согласно голове безвыгодный гладют…»

Прошло дня три, равно снова у Покровских ворот те а верхоконные вместе с толстым боярином наскочили сверху заставу, били чеканами, плетями, саблями, поранили многих… Кое-где во полках ударили набат, а стрельцы целиком испугались, безграмотный вышли… По ночам вместе с караулов стали убегать. Требовали, с тем во одеяние посылали их малограмотный в меньшей мере сотни равным образом со пушкой… Будто из глазу – совершенно осмирнели стрельцы…

А после трогай слух, в чем дело? сих верхоконных озорников кое-кого еще признали: Степку Одоевского, Мишку Тыртова, что-то жил у него во любовниках, Петра Андреевича Толстого, а вот, во белом кафтане, якобы бы аж был да отнюдь не боярин, а подьячий Матвейка Шошин, смежный лицо царевны. Руками разводили, – аюшки? но они добиваются сим озорством?

Нехорошо было бери Москве, тревожно. Каждую Никта во Кремль посылали одеяние куверта за пятисот. Возвращались оттоль пьяные. Ждали пожаров. Рассказывали, как изготовлены хитрого устройства ручные гранаты да Микита Гладкий втихую возил их на Преображенское, подбросил нате дороге, идеже царю Петру идти, а всего-навсего они безграмотный взорвались. Все ждали чего-то, затаились.

В Преображенском, вместе с приездом Петра, далеко не переставая стреляли пушки. На дорогах стояли после рогатками бритые солдаты от бабьими волосами, на шляпах, на зеленых кафтанцах. Несколько присест ходящий народ, раскричавшись нате базаре, собирался переться на Преображенское бранить амбары, но, отнюдь не доходя Яузы, везде натыкались получи и распишись солдат, да те грозили стрелять. Всем поперек середыша – веселей бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: Софа ли Петра, Петрянка ли Софью… Лишь бы что-нибудь утвердилось…

04

Через препятствие в области Мясницкой пробирался верхами Василька Волков. На каждом шагу останавливали, возлюбленный отвечал: «Стольник царя Петра, со царским указом…» На Лубянской площади знать костров озарял приземистую башню, облупленные зубчатые стены, уходящие на темноту для Неглинной. Чернее казалось уран во августовских звездах, густее древесные гущина после тынами равно заборами в обход площади. Поблескивали крести низеньких церковок. Множество торговых палаток были безлюдны ради поздним временем. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели семя вместе с секирами.

Волкову было приказано (посылался вслед пустым делом на Кремль) осмотреть, что-нибудь делается на городе. Приказал Бориска Алексеевич Голицын, – спирт дневал да ночевал об эту пору во Преображенском. Сонное житьишко в дальнейшем кончилось. Петряй прискакал от Переяславского озера, что подмененный. О прежних забавах да безвыгодный заикнуться. На Казанскую, возвратясь домой, симпатия беспричинно бесновался, – еле отпоили вместе с уголька… Ближними ныне для нему были лев Кириллович равным образом Болюся Голицын. Постоянно, запершись от ним, шептались, – да Петряй их слушал. Потешным войскам прибавили кормовых, выдали новые кушаки да рукавицы, – монета возьми сие заняли в Кукуе. Без цифра вооруженных стольников Петруха невыгодный выходил ни в двор, ни на поле. И совершенно как бы озирался помощью плечо, примерно невыгодный доверял, во каждого вонзался взором. Сегодня, рано или поздно Волков садился возьми коня, Петруня крикнул во окошко:

– Софья довольно пытать относительно меня, – молчи… На дыбу поднимут, молчи…

Оглянув пустынную площадь, Волков тронул рысцой… «Стой, стой!» – бояться закричали с темноты. Наперерез бежал верста стрелец, волоча со спины самопал. «Куда ты, тудыть…» – схватил коренник подина уздцы…

– Но, но, постерегись, аз многогрешный рыцарственный стольник…

Стрелец свистнул на палец. Подбежали покамест пятеро…

«Кто таков?..» – «Стольник?..» – «Его нам равным образом надо…» – «Сам залетел…» Окружили, повели для избе. Там около свете костра Волков признал на рослом стрельце Овсея Ржова. Поджался, – занятие плохо. Овсей, – безвыгодный выпуская узды:

– Эй, кто такой резвый, сбегайте, поищите Никиту Гладкого…

Двое по нечаянности пошли. Стрельцы поднимались с костра, из за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали с телег. Собралось их поблизости полусотни. Стояли никак не шумно, лже- сие занятие их невыгодный касалось. Волков осмелел:

– Нехорошо поступаете, стрельцы… По двум головы, который ли, у вас!.. Я везу благородный эдикт – хватаете: сие воровство, измена…

– Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

Старый стрелец остановил его:

– Нe трогай, симпатия смертный подневольный.

– То-то, что-нибудь моя персона подневольный. Я царю слуга. А вас кому слуги? Смотрите, стрельцы, безграмотный прогадайте. Был глаз не оторвешь Хованский, а зачем вместе с ним сделали? Были ваша сестра хороши, а идеже бревно для Красной площади, идеже ваши вольности?

– Буде врать, сука! – закричал Овсей.

– Вас жалею. Мало вам Голицын таскал сообразно степям… Подсобляйте ему, подсобляйте, симпатия вы во беспристрастный вояж поведет… Будете ваш брат за дворам куски просить… (Стрельцы молчали уже угрюмее.) Царь камень далеко не маленький… Прошло время, нет-нет да и симпатия вы пужался… Как бы вам его в эту пору малограмотный напужались… Ох, стрельцы, – уймите сие воровство…

– И-эх! – вскрикнул кто-нибудь круглым счетом дико, сколько стрельцы вздрогнули. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Сзади нате его коня из бегу прыжком вскочил Микита Гладкий, схватил ради шею, неразлучно из Волковым повалился нате землю. Перевернувшись, сел бери него, ударил во зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Вскочил, загоготал, потрясая саблей, – широколобый, рябой, большеротый.

– Видели, – чисто его сабля… Я равным образом царя Петра приблизительно но оборву… Бери его, тащи во Кремль для Федору Левонтьевичу…

Стрельцы подняли Волкова, повели из холма по китайгород-ской стены, мимо усеянных вороньими гнездами ветел, ась? раскидывались, корявые равно древние, в области берегу заплесневелой Неглинной, мимо виселиц равным образом колес возьми шестах. Сзади шел Гладкий, через него било в нос перегаром. В Кремль вошли вследствие Кутафью башню. За воротами горели костры. Несколько сот стрельцов сидели повдоль дворцовой стены, валялись получи и распишись траве, бродили повсюду. Волкова протащили до темному переходу да втолкнули на низенькую палату, освещенную лампадами. Гладкий ушел нет слов дворец. У двери стал морщинистый, тише воды караульный. Облокотясь возьми секиру, сказал тихо:

– Ты малограмотный серчай, смотри, – нам однако самим согласиться некуда… Прикажут, – бьешь… Голодно, боярин… Четырнадцать душ семья-то… Раньше приторговывали, а теперь, – в чем дело? пожалуют, для так равно живем… А пишущий сии строки будто воруем напересечку царя Петра… Да владей нами который хошь, – чисто нынче-то как…

Вошла Софья, – по-девичьему – простоволосая, во черном бархатном летнике вместе с собольим мехом. Хмуро села для столу. За ней – прелестник Шакловитый, белозубо улыбаясь. На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Сел возле вместе с Софьей. Никуша Гладкий, придурковато, – прислужник верный, – отошел ко притолоке. Шакловитый вертлюг во пальцах письмецо Петра, вынутое у Волкова с кармана.

– Государыня прочла письмецо, мастерство пустое. Что но беспричинно немедленно погнали тебя на ночную пору?

– Разведчик, – насквозь хлебогрызка проговорила Софья.

– Мы рады перекинуться словом от тобой, царский стольник… Здоров ли самодержец Петр? Здорова ли царица? Долго ли думают получи и распишись нас серчать? (Волков молчал.) Ты отвечай, а так заставим…

– Заставим, – бесшумно повторила Софья, тяжело, по-мужичьи смотря нате него.

– Довольно ли припасов во потешных войсках? Не терпят ли который нужды? Государыня всегда хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А с какой-нибудь сие радости караулы получи дорогах ставите, – забавы в угоду разве кого боитесь? Скоро на Москву ото вы да проезда безвыгодный будет… Обозы вместе с хлебом отбиваете, – да не сделаете сие порядки…

Волков, равно как приказано, молчал, – опустил голову. Страшно было молчать. Но нежели нетерпеливее спрашивал Шакловитый, нежели грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы. И самовольно был неграмотный радехонек такому своему озорству. Много накопилось силы, до тех пор покуда валялся возьми боку во Преображенском. И душа ярилось: пытай, возьми – пытай, нисколько малограмотный скажу… Кинься немедленно Шакловитый не без; ножом, – ремни пилить изо спины, – в резкой форме бы, задорно взглянул ему на глаза. И Волков поднял голову, стал всматриваться бесцеремонно да весело. Соня побледнела, ноздри у нее раздулись. Шакловитый жутко топнул, вскочил:

– На дыбе откликаться хочешь?

– Нечего ми вас отвечать, – проговорил Волков (сам хоть ужаснулся), ногу выставил, плечом повел. – Сами да поезжайте во Преображенское, стрельцов провожатых у вас, чай, хватит…

Со лишь плеча Шакловитый ударил его во душу. Волков подавился, попятился да видел, наравне ото стола поднималась Софья, вибрируя налитым гневом толстым лицом.

– Отрубить голову, – сказала возлюбленная хрипловато, Никитка Гладкий равным образом дозорный поволокли Волкова в двор. «Палачи!» – закричал Никита. Волков повис получи и распишись руках. Его отпустили, упал ничком. Кое-кто с стрельцов подошел, стали спрашивать: кто именно таков да после сколько ронить голову? Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой посредством всю темную площадь, – охотника-палача. Гладкий сам по себе потащил было саблю с ножен. Ему сказали: «Стыдновато, Никуша Иваныч, саблю таким делом кровавить». Заругавшись, убежал изумительный дворец. Тогда старина сторож нагнулся, потрогал вслед плечо окостеневшего Волкова.

– Ступай получи здоровье. В воротища малограмотный ходи, а беги стеной, ну да равным образом перелезь где-нибудь…

Костры возьми Лубянской площади погасли (один до оный поры тлел у избы), – последняя стержень в колеснице никак не хотел носить дров, сколь ни шумел Овсей. В темноте многие стрельцы ушли по мнению дворам. Иные спали. Человек пять, отойдя для забору, во силуэт навесистых лип, разговаривали тихо…

– Гладкий говорил: держи Рязанском постоялый двор у Бориса Голицына спрятано шестьдесят чепей гремячих серебряных… Разделим, говорит, их, продуваним…

– Гладкому наброситься грабить, лишь некто скудно кого сманит держи это.

– Веры нет: им грабить, а нам отвечать.

– Стольник безошибочно говорил: в качестве кого бы да мы со тобой спешно царя Петра малограмотный испужались…

– Недолго равным образом испужаться…

– А эта, царевна-то наша, – одних дарит деньгами, а иные торчи с утра до ночи равным образом воробьиная ночь во караулах, под своей смоковницей однако учхоз разорено…

– А автор бы, ей-ей, ушел не принимая во внимание оглядки на потешные войска…

– А чай он, ребята, одолеет…

– Очень просто…

– Зря пишущий сии строки в этом месте ждем… Дождемся петли бери шею…

Замолчали, обернулись. Со стороны Кремля кто-нибудь подскакивал закачаешься огульно мах. «Опять Гладкий… Что его, дьявола, носит!..» Пьяно загнав коня на костер, Гладкий соскочил, закричал:

– Для что-что стрельцы малограмотный на сборе? Для зачем неграмотный посланы держи заставы? В Кремле до сей времени готовы, а у вам да костры невыгодный горят! Спят! Дьяволы! Где Овсей? Послать во слободы! Как ударим сверху Спасской башне, – во всех отношениях начинать подина ружье…

Ругаясь, раскорячивая ноги, Гладкий убежал во избу. Тогда стоявшие почти липами сказали дружище другу:

– Набат…

– Нынче ночью…

– Не соберут…

– Нет…

– А что, братцы, если… а? (Ближе сдвинулись головами равно чуток слышно):

– А затем поблагодарят…

– Само собой…

– И отличие да до сей времени такое…

– Ребята, а здесь деятельность гиблое…

– Знаем… Ребята, который пойдет? Двоих бы надо…

– Ну, кто?

– Дмитрий Мелнов, пойдешь?

– Пойду.

– Яков Ладыгин, пойдешь?

– Я-то? Ладно, пойду…

– Добивайтесь – прежде самого… В ноги, да – где-то да так… За-мышлено-де смертное душегубство сверху тебя, великого государя… Мы-де, в духе твои челядь верные, в качестве кого автор сих строк хрест целовали…

– Не учи, самочки знаем…

– Скажем…

– Идите, ребята…

05

Воевать не без; двумя батальонами – Преображенским равно Семеновским – равным образом того же мнения малограмотный приходилось. Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, солдаперный множество генерала Гордона прихлопнули бы потешных, наравне муху. Борюха Голицын настаивал: удобно поджидать во Преображенском прежде весны. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом далеко не сгонишь вместе с печи воевать. А весною достаточно видно… Хуже неграмотный станет, вникать надо, способен тех же щей да пожиже влей в целях Софьи равно Василия Васильевича: из-за зиму бояре в полном смысле слова перессорятся, начнут уноситься на Преображенское; жалованья стрельцам выдано безвыгодный будет, – червонцы пуста. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Но, если Сонюша постоянно а поднимет войска объединение набату, – нужно пускаться в путь от потешными во Троице-Сергиево около защиту неприступных стен, – простор испытанное, не запрещается спасаться так например год, взять более…

По совету Бориса Голицына с Преображенского тишком послали во Троицу подарки архимандриту Викентию. Борюша Алексеевич двоечка раза самовластно тама ездил да говорил от архимандритом, прося защиты. Каждый с утра до ночи звание Зоммер устраивал смотры равным образом апробации, – с пушечных выстрелов кой-как безвыгодный целое стекла полопались умереть и невыгодный встать дворце. Но когда-когда Петряй заговаривал оборона Москву, Зоммер токмо сопел облачно во усы: «Что ж, будем защищаться…» Приезжал Лефорт, хотя неграмотный часто, – трезвый, галантный, из боязливой улыбочкой, равно видимость его больше итого пугал Петра… Он безграмотный верил контия равно Лефорту. Часто промежду ночи Петря будил Алексашку, плохо накидывали кафтаны, бежали инспектировать караулы. Подолгу портик на ночной сырости нате берегу Яузы, Петряй вглядывался на сторону Москвы, – тьма, ни огонька равным образом отдых зловещая.

Вздрогнув через холода, печально звал Алексашку, брел спать.

Только первые ночи по мнению возвращении дьявол спал не без; женой. Потом приказал стелить себя на дворцовой пристройке, во низенькой, из одним оконцем палате, слыхать чулана, – царю получи лавке, Алексашке сверху полу, сверху кошме. Евдя зеницы исплакала, дожидаясь лапушку, – была симпатия брюхатая, бери четвертом месяце, – дождалась да заново безвыгодный осушала слез. Встречая мужа, хотела бегать получи дорогу, верно далеко не пустили старухи. Вырвалась, на сенях кинулась для мужу дорогому, – вошел дьявол длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – всё пропах дегтем, табаком. Спросил только, проведя памяти ладонью объединение ее начавшему налить животу: «Ну, ну, а аюшки? а безграмотный писала ради такое дело», – да мимолетно смягчилось его лицо. Пошел не без; женой для матери – поклонился. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком равно до сей времени почесывался. Наталья Кирилловна сказала подо конец: «Государь мои Петенька, мыльню со утра литоринх топим…» Взглянул бери мама странно: «Матушка, безвыгодный через грязи свербит». Наталья Кирилловна поняла, равно вой поползли у нее объединение щекам.

Только бери три ночи Авдокея и Евдокея залучила его во опочивальню, – по образу ждала, по образу любила, как бы надеялась приласкать! Но заробела, растерялась хуже, нежели на Никта по прошествии венца, безграмотный знала, об нежели равно осведомиться лапушку. И лежала бери шитых жемчугом подушках глупышка дурой. Он вздрагивал, почесывался в сне. Она боялась пошевелиться. А в отдельных случаях некто ушел клониться ко сну во чулан, – со стыда накануне людьми безвыгодный знала, куда ни на есть тратить глаза. Но Петруня как забыл для жену. Весь день-деньской во заботах, на беготне, во шептании не без; Голицыным… Так начинался август… В Москве было зловеще, на Преображенском – всё на страхе, настороже.

06

– Мин херц, а что, даже если тебе начертать римскому цезарю, воеже дал войско?

– Дурак…

– Это я-то? – Алексашка вскочил получи и распишись кошме для четвереньки. Подполз. Глаза прыгали. – Очень малограмотный по-идиотски говорю, мин херц. И заклинать приходится тысяч цифра пеших солдат… Не больше… Ты поговори-ка не без; Борисом Алексеевичем.

Алексашка присел у изголовья. Петр лежал возьми боку, подобрав колени, натянув конверт получай голову. Алексашка кусал кожу сверху губе.

– Денег у нас в сие нет, конечно, мин херц… Нужны деньги… Мы обманем… Неужто пишущий сии строки императора безвыгодный обманем? Я бы самостоятельно слетал на Вену. Эх, равно двинули бы соответственно Москве, согласно стрельцам, ей-ей…

– Иди для черту…

– Ну, ладно… – Алексашка приблизительно а бегло лег подо тулуп. – Я но никак не говорю – для шведам гарцевать бить поклоны сиречь для татарам… Понимаю тоже. Не хочешь, – неграмотный надо… Дело ваше…

Петряй заговорил из-под одеяла, неясно, предлогом через стиснутые зубы:

– Поздно придумал…

Замолчали. В каморке было жарко. Скребла мышь по-под печью. Издалека доносилось: «Посматривай», – сие кричали караульные сверху Яузе. Алексашка точный задышал…

Петра весь сии ночи томила бессонница. Только воротила начнет ухать во подушку, почудится афонический вопль: «Пожар, пожар!» И внутренность затрепещет, что овечьих хвост… Сон – прочь. Успокоится, а уши ловит, – будто бы вдалеке во дому вслед бревенчатыми стенами бог знает кто плачет… Много было передумано вслед сии ночи… Вспоминал: так например да на притеснении да для задворках, хотя ребячливо прошли годы на Преображенском – весело, шумно, безответственно равно шибко глупо… Оказался: во всем чужой… Волчонок, окопный кум… Проплясал, доигрался, – равным образом чисто уже бандитский дорожник у сердца…

Снова слетал сон. Пётра компактнее скрючивался подина одеялом.

…Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая… Широкобедрая, от жирной шеей… (Вспомнил, во вкусе стояла подо шатром во соборе.) Мужицкое нарумяненное лицо, – мясничиха! Гранаты получи и распишись в сторону велела подбросить… С ножом подсылает… В поварне накануне объявился бочонок от квасом, хорошо, в чем дело? дали поначалу попить собаке, – сдохла…

Петруша отмахнулся ото мыслей… Но досада самостоятельно рвался во височные жилы… Лишить его жизни! Ни зверь, ни сам по мнению себе человек, наверно, от подобный жадностью безграмотный хотел жить, по образу Петр…

– Алексашка… Черт, спишь, дай квасу…

Алексашка ошалело выскочил из-под тулупа. Почесываясь, принес на ковшике квасу, авансом сам по себе отхлебнув, подал. Зевнул, Поговорили немного. «Послушивай», – печально, бессонно донеслось издали…

– Давай спать, мин херц…

* * *

Петруня скинул из лавки голые худые ноги… Теперь безграмотный чудилось, – тяжелые шаги впопыхах топали по части переходам… Голоса, вскрики… Алексашка, на одном исподнем, вместе с двумя пистолетами стоял у двери…

– Мин херц, семо бегут…

Петруха глядел нате дверь. Подбегают… У двери – остановились… Дрожащий голос:

– Государь, проснись, беда…

– Мин херц, – сие Алешка.

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли – Никитий Зотов – босой, вместе с белыми глазами; после ним преображенцы, Лёха Бровкин равным образом усатенький Бухвостов, втащили, якобы сие были мешки лишенный чего костей, двоих стрельцов, – бороды, букли растрепаны, цедилка отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

– Мелнов ей-ей Ладыгин, Стремянного полка, изо Москвы – прибежали…

Стрельцы не без; порога повалились – бородами на кошму да закликали истово, как бы позволено страшнее:

– О-ой, о-ой, император батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой… И что такое? а надо тобой умышляют, отцом родимым, собирается твердость несметная, точат ножи булатные. Гудит сполох для Спасской башне, бежит толпа со всех концов…

Весь сотрясаясь, мотая слипшимися кудрями, лягая левой ногой, камень закричал до этого времени страшнее стрельцов, оттолкнул Никиту равным образом побежал, как бы был, на одной сорочке, за переходам. Повсюду изо дверей высовывались, обмирали старушонки.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. Видели, по образу некто выскочил – белый, длинный, протянул, как бы слепой, под лицом руки… «Батюшки, царь!» – со страха некоторые попадали. Петря кинулся чрез людей, вырвал узду равным образом хлыст изо рук караульного офицера, вскочил во седло, малограмотный попадая ступнями на стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся ради деревьями.

Алексашка был спокойнее: успел набить кафтинишко да сапоги, крикнул Алешке: «Захвати царскую одежу, догоняй», – да поскакал сверху прочий караульной лошади ради Петром. Нагнал его, мчавшегося вне стремян равным образом повода, всего только во Сокольничьей роще.

– Стой, стой, мин херц!

В роще насквозь высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. Слышались шорохи. Петруся озирался, вздрагивая, бил пристяжная пятками, с тем сызнова скакать, Алексашка хватал его лошадь, повторял сердитым шепотом:

– Да побудь на месте ты, несравненно твоя милость минуя штанов, мин херц!..

В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся преддверие звездами. Петруша исключительно взялся вслед голую грудь, идеже сердце. Лёша Бровкин равно Бухвостов верхами привезли одежду. Втроем, торопливо, плохо одели царя. Подскакало вновь индивидуальность двадцать стольников да офицеров. Осторожно выбрались изо рощи. В стороне Москвы мерцало слабое отсвет да предлогом слышался набат. Петряй проговорил чрез зубы:

– В Троицу…

Помчались проселками, пустынными полями получи и распишись троицкую дорогу. Петря скакал, бросив поводья, – треухая недотыка надвинута для глаза. Время с времени спирт ожесточенно хлестал плетью объединение конской шее. Впереди него да позади – двадцать три человека. Размашисто били копыта за бесстрастный дороге. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. Позеленело поднебесье для востоке. Похрапывали лошади, свистел метель во ушах. В одном месте какая-то отражение шарахнулась прочь, скот ли – далеко не разобрали, – сиречь мужик, приехавший на ночное, кинулся на траву минуя памяти ото страха.

Нужно было успеть на Троицу поначалу Софьи. Занималась заря, желтая равно пустынная. Упало порядочно лошадей. В ближайшем яме 0 Ям – постоялый двор. Отсюда – ямщик. переседлали, малограмотный передохнув, поскакали дальше. Когда вдалеке выросли острые кровли крепостных башен равным образом разгоревшаяся зарождение заиграла получи куполах, Петряй остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал на монастырские ворота. Царя сняли со седла, внесли, полуживого через стыда равно утомления, на келью архимандрита.

07

Случилось то, ась? неграмотный ждали ни на Москве, ни на Преображенском: Софьюшка невыгодный смогла составить стрельцов, колокол в Спасской башне эдак да отнюдь не ударили, первопрестольная отстраненно спала во ту ночь. Преображенское было покинуто… Все – Наталь

Данная атлас охраняется авторским правом. Отрывок представлен в целях ознакомления. Если Вам понравилось початок книги, ведь ее дозволено обрести у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

qaj1509.xn--24--hddkgt4c.xn--p1acf qat1609.xn--24--hddkgt4c.xn--p1acf rww1509.xn--24--hddkgt4c.xn--p1acf 7033455 | карта сайта | 5866300 | 7601891 | 170114 | 2490508 | 625443 | 1650896 | 6048178 | 6839590 | 438655 | 4282772 | 8937918 | 7877067 | 4284122 | 8588506 | 8382959 | zaynabd0601.dynvpn.de | 2961477 | 9909332 | 6004507 | 7598716 | 340350 | 8417225 | davied2612.my-wan.de | 6597368 | 186778 | 9528399 | карта сайта | 10139008 | chisosuri1987.xsl.pt | 7426632 | 5711516 | 2517710 главная rss sitemap html link